Кремль – маленький!
– Да ведь он голый!
(замечание глупого мальчика)
Ганс Христиан Андерсен.
Новое платье короля
– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви
Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания . Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.
Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».
Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.
Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.
Кремль – маленький!
Кремль – маленький!
Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.
Опиум для толпы
Нет ничего отвратительнее большинства.
Миллионы мух не могут ошибаться.
Есть в публичном отправлении религиозного культа нечто постыдное, сходное с раздеванием на людях. А может, даже и срамное: ведь тело-то у всех одинаковое, а вот душа – потёмки. И обнажать перед посторонними такое интимное дело, как обращение к высшим силам с молитвою, мистическое общение своей сущности с мирозданием – значит сфальшивить перед самим собой, ибо нельзя сосредоточиться на вечном, зная, что на тебя смотрят. Всё равно, в той или иной степени будешь контролировать, как выглядишь, каким предстаёшь в глазах окружающих, взвешивать, что подумают о тебе да как оценят. А эти чувства суть мирская суета, поза, для освобождения от которой молитва и предназначена. Но почему же тогда строят храмы, называя их домом божьим, зачем собираются толпою и проповедуют публично, песнопения возносят хором и совершают обряды разные, а то и сливаются в экстазе веры со слезами и припадками? А зачем правители принародно молятся, возведя очи горе, а то и лобызая символические изображения? Неужто они и вправду в эту минуту обращаются мыслями к Богу – кто поверит в это?
Конечно же, общественные религиозные культы нужны совсем не для духовного просветления. Когда люди собираются группой, часто не зная друг друга, но во имя общей цели, причём, неважно, какой, с ними всегда – всегда! – происходит нечто очень нехорошее. Это нечто снимает стеснение, поэтому на нудистском пляже не стыдно. Это нечто даёт чувство локтя, поэтому шагать строем – весело. Это нечто лишает разума, поэтому футбольные болельщики звереют. Это нечто устраняет чувство опасности, поэтому совершаются революции. Это нечто замещает сознание, поэтому бросаются в штыковую атаку с бессмысленным лозунгом на устах. Это нечто подсказывает, что делать и как жить, минуя головной мозг, поэтому публичная молитва никого не смущает. Имя этому – потеря индивидуальности.
Личность любого человека наделена податливой аморфностью, которая структурируется посредством внешнего воздействия. Наследственностью, средой и воспитанием такое воздействие не исчерпывается, а лишь настраивается. И чем дальше – тем сильнее на структуре личности сказывается жизненный опыт, воля, информация и образ жизни. Но есть и деструктивное влияние, возвращающее личность к аморфному состоянию – это стресс, болезни, химические вещества и другие люди. Да, именно люди, общество, социум в сегодняшнем их состоянии стали факторами деиндивидуализации. Время духовного единства ученика с Учителем, если и было когда-то, сейчас ушло. Теперь наступило время манипуляций, когда целью каждого оказалась возможность влиять на других. Но с каждым шагом в этом направлении любой человек парадоксально оказывается всё больше вовлечён в зависимость от других манипуляторов.
Эта зависимость формируется культивацией псевдоценностей массового сознания, насаждением потребительской психологии, публичным отправлением религиозных культов. На краже индивидуальности у большинства построен фундамент общества, государства, цивилизации. Культ потребления, мировые религии, информационные шоу – всего лишь очередные формы рабства, на котором всегда строилась пирамида человеческого существования. Так уж получилось: иной формы жизни, кроме паритета поводыря и паствы, лидера и нации, царя и народа, элиты и быдла – называйте, как угодно – пока ещё не придумано. И разговоры о равенстве возможностей так и останутся сказкой до тех пор, пока не будет равенства по рождению. Но до тех пор, пока не сформируется новая форма общественного взаимодействия, этого не случится. А сформируется ли она когда-нибудь вообще – весьма сомнительно. Так что без опиума для толпы в обозримом будущем не обойтись.
Опиум для толпы
Опиум для толпы
О зов толпы, о чувство стада!
Как сопричастностью тебе
Душа обманываться рада,
Рабой покорена судьбе!
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «ля илляха иляллах, или народы ислама»
Эта фотография сотни здоровых состоявшихся мужчин сделана в центре Москвы в период религиозного праздника. Для этих мест немного непривычно, но потому и показательно: каждому прохожему, кто видел эту толпу со стороны, было жутковато, даже несмотря на то, что большинство её участников настроено дружелюбно. А страх этот вызван тем, что такая масса лишена индивидуальности – в силу того, что объединена религиозным чувством. И каждый, кто в толпе – не ощущает себя собой, ибо опоён опиумом единения. И каждый – слеп, не видя, куда движется, и зачем. Как, впрочем, и каждый из нас – в разной степени, но – каждый. Вот почему художнику не следует вливаться, вступать и присоединяться. Если он хочет увидеть хоть что-то – смотреть нужно со стороны. Хотя бы для того, чтобы было, что выражать.
Россия, умри за меня!
Мне говорят: «Умри за Ирландию», а я отвечаю: «Пусть Ирландия умрёт за меня».
Нужна ли смертная казнь? Оправдана ли свободная продажа оружия? Что важнее: армия или образование, порядок или свобода слова, безопасность или справедливость? В чём состоит мотивация военной карьеры? Подразумевает ли патриотизм жертву на благо Родины? А когда Родина распалась, то патриотизм ли остаётся движущей силой гражданской войны? И если нет, то значит, в основе прежней милитаризации лежал не патриотизм, а нечто иное, что только принималось за него – но что тогда это было?.. Казалось бы, какое отношение подобные социально-психологические изыскания имеют к искусству? Между прочим, самое прямое. Дело в том, что искусство, как движущая сила самосознания человека, давным-давно используется государством для манипулирования подданными. И в этом состоит величайшая трагедия искусства – в том числе и, прежде всего, изобразительного, как самого доступного – созданное для воплощения прекрасного, оно стало инструментом подавления и подчинения. Выразительный пример такого использования – военные парады.
Вслушайтесь в тревогу барабанной дроби: почему сердце всегда бьётся в такт военному маршу? Вглядитесь в стройно марширующие ряды бравых парней, каждым шагом впечатывающих в мостовую пульсацию силы: даже интеллигенты не в состоянии удержаться от патриотического взвизгивания и великодержавной слюны, брызжущей из глоток, междометствующих хором. Как прекрасны жестокие деревянные лица солдат, словно выточенные из стали! Как упоительно осознание того, что всей этой вымуштрованной машине достаточно только короткого «Фас!», чтобы стереть с лица земли всю мразь и всех врагов. А сколько эстетического наслаждения доставляет лишь подержать в руках совершенное оружие! А уж прицелиться в другого вообще невозможно без упоительной дрожи в ногах… Надеть на себя блистательную военную форму и встать в стройные ряды тысяч таких же как ты, а затем величественно нести по городу статус принадлежности к силе. Гордиться великой страной. Проклинать царя за Аляску. Негодовать на тех, кто притесняет за рубежом своих. Быть готовым уничтожить радиацией любой народ, претендующий на наши далёкие острова. До слёз любоваться кораблями, танками, самолётами. Примкнуть к массе. Славить цезаря. Вступить в партию цезаря. Умереть за цезаря. Словом, жить во лжи.
Но вот государство разделилось на несколько новых территорий, и вчерашние патриоты оказались готовы глотки перегрызть друг другу только потому, что межу провели меж ними, а не метром в стороне. С азартом они врывают пограничные столбы, организуют таможни для ограбления друг друга и воинственно поглядывают в сторону утерянных просторов. А новые правители над ними всё так же карают и милуют, научают, как поступать и указуют, что чувствовать. Ориентиры мельчают, но не исчезают, отчего становятся ещё более едкими, как концентрат желудочного сока. Ложное чувство безопасности водит людей за нос, иллюзия осмысленности играет с ними злую шутку.
И вот уже украинский морской пехотинец чеканит шаг по Майдану, грозно поглядывая в сторону Москвы, готовый умереть за незалежность, очарованный её подавляющей и бессмысленной гипнотичностью. А ведь ещё вчера он мог бы с таким же успехом биться за ту же Москву. Но кто-то провёл по земле черту и сказал ему: «Ату!» И фотограф, подстёгиваемый возгласами заведённой толпы и одобрительно похлопываемый по плечу мэтрами фотоискусства, даже не понял, в какую стену только что уложил свой талантливый кирпич. Потому что все они – и пехотинец, и фотограф, и толпа, и мэтры, попали в поле действия того патриотического искусства, что отучает рассуждать и гонит чеканить шаг. Поэтому в их устах постмодернистский джойсовский выпад обрастает плотью и кровью, теряет утончённую изысканность и обаяние эстетического протеста, и в своей обретённой конкретике начинает звучать уже пугающе кровожадно.
Россия, умри за меня!
Россия, умри за меня!
Пока патриот марширует,
Планету на части членя,
Космополитизм протестует:
Россия, умри за меня!
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Морская пехота»
Строй бравых камуфлированных украинцев вклинивается в архитектуру кадра, как нож в податливое масло великодержавного сознания. Когда искусство оказывается проводником милитаризма, то автор совершает преступление против человечности. И тем жутче последствия такого преступления, чем меньше автор осознаёт свою ответственность за каждый новый труп, созданный оболваненными им безжалостными камуфлированными молокососами. Но молча взирать на эту мерзость совести хватает не всем. И авторам, которые осознают эту зависимость и стремятся обнажить её лживую сущность, чтобы заставить шевельнуться закисшие извилины толпы, ничего другого не остаётся, как эпатировать читателя заведомо двусмысленными лозунгами типа: Россия, умри за меня!
Бог под водой
Ничто божественное человеку не чуждо. Душа его частицей первопричины трепещет в беспокойном теле, очищаясь в стремлении к просветлению, пока длится её земной путь. Всё наше существо тянется к прекрасному и слезоточит от чувства сопричастности основам мироздания, вечности и бесконечности. Витая в категориях непостижимого, пронизываемое неуловимыми флюидами гармонии, наше сознание отыскивает необходимые для этого направления реальности, осёдлывает токи времени и избирает себе учителей. Вступая в творческое взаимодействие с результатами их деятельности, мы открываем всё новые двери и устремляемся к очередному горизонту, смутно осознавая, что смысл всей этой деятельности не в цели, но в вечном и непреходящем стремлении к недостижимому совершенству. Аналогом, вектором этого абсолюта, способным хоть частично конкретизировать такое положение вещей, выступает религиозное чувство. И хоть тут совершенно не важно, в каких конкретных проявлениях оно материализуется – верим ли мы в Бога или верим в то, что его нет, верим ли, что у Него есть Имя и Закон, или верим в безличность хаоса – не важно. Ибо ключевые постулаты нашего мироощущения логически равно недоказуемы, а значит, противоположности сходятся. И точкой столкновения, одновременно и точкой отсчета, выступает искусство. Просто потому, что примиряет и соединяет исповедующих противоположное, и направляет их туда, куда стремится душа каждого.
Kristu l-Bahhar
Kristu l-Bahhar
На дне морском в величии безмолвном
Немое изваяние стоит:
Взор к свету устремлён, навстречу волнам,
Недвижный лик ракушками покрыт.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Старый сюжет»
Трудно поверить, что автор этой скульптуры (некто Alfred Camilleri Cauchi), затопленной по его творческому замыслу на тридцативосьмиметровой глубине неподалёку от мальтийских берегов, не догадывался о том, что его творение быстро обрастёт морской коростой, отчего примет столь странный разлагающийся облик. Потому и воспринимается его работа как отповедь заскорузлому религиозному сознанию, при всём её таинственном величии. Теперь аквалангисты, приплывающие сюда полюбоваться диковиной, будут испытывать чувства, схожие с теми, что возникают на душе у посетителей ацтекских пирамид, которым экскурсовод живописует кровавые обряды далёкого прошлого. Бедные, наивные, дикие предки. Куда стремились ваши души?
Иди и смотри
Чем дальше от войны, тем в более растрепанных чувствах по отношению к ней люди встречают 9 Мая. Мнения об этом событии самые противоположные, от отвращения до восторга. И диапазон чувств – с размахом: от яростного негодования и буйной радости до полного равнодушия на уровне незнания. Всякое встречается. И, наверное, у каждого, в силу своего опыта и темперамента, возраста и компетентности, есть право на собственное мнение, и даже есть право это мнение отстаивать. Но почему же споры на эту тему почти всегда ведутся агрессивно? Попробуйте ответить…
Для того чтобы выразить противоречивое, художнику приходится быть провокационным. Изображаемое следует подать ярко, обнажив нервы. Заставить зрителя смутиться в чувствах и мыслях, заподозрить прореху в собственной убежденности, втянуть в сомнения и споры. Война – отличный повод поупражняться в таком искусстве. Победа в войне – способ зацепить за живое.
И тогда в кадре появляется ошпаривающая воображение анатомическая подробность, от которой трудно отвести взгляд. И только потом, когда в воображении пронесется следующая из этой подробности цепочка удручающих бытовых неудобств, после того как переведешь дух от окружающих деталей, взгляд упирается в черты лица, в выражение глаз центрального персонажа. И тут вдруг доходит, что на самом-то деле кадр жизнеутверждающий, а ветеран без рук – средоточие любви к жизни, а не агрессии. Надо лишь приглядеться.
Иди и смотри
Иди и смотри
В жизни много вещей, на которые страшно смотреть.
Есть даже такие, на которые вовсе смотреть нельзя.
Но иногда обстоятельства страх вынуждают преодолеть
Чтобы мудрее стать, для того чтоб себя познать.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Жесть - Инвалид (Безрукий... - Репост для конкурса) 9 мая Репортаж»
Совершенно очевидно, что эстетические достоинства этой работы спорны. Наверняка найдутся у нее и защитники, и противники. И только тогда, когда как между ними разгорятся споры, станет понятно, напрасен ли был труд художника. Это станет ясно вовсе не из итогов спора. А из того, как он будет вестись. Агрессивно ли.
Закон Равновесия
Бывает, что одного навыка фотографа-документалиста недостаточно. Можно поймать ракурс, выхватить мгновение, определить безупречную позицию, учесть свет, не забыть о фоне, затем правильно обработать, подобрать соответствующую рамку и умудриться выстрелить своей работой в наилучшем месте и в подходящее время. Иногда всего этого недостаточно для того, чтобы сделать хороший документальный кадр. Более того, зачастую всего этого и не нужно, потому что на противоположной чаше весов, перетягивающей все эти, безусловно, ценные умения, оказывается только одно – везение. Это когда вам вдруг несказанно повезло оказаться в самый важный момент некоего события рядом, с фотокамерой в руках, и осталось только догадаться вскинуть объектив и попасть в историю. Не во всемирную, конечно, но все-таки – получить определенный статус в среде заинтересованных ценителей, статус, подаренный случаем. И в идеале все мы стремимся к тому, чтобы чаши этих весов не перетягивали друг друга, а сохраняли великое, желанное, единственно возможное, но, в то же время, такое недостижимое, Равновесие.
В мире полно мест, где происходят странные вещи. В жизни много моментов, когда под рукой просто не оказывается фотоаппарата, а стоило бы. Вокруг немало странных людей, к которым никто не догадался просто присмотреться…
Оказывается, в сердце Европы, в одном из самых густонаселенных районов мира, в исторической колыбели цивилизации, на берегу Женевского озера, прямо перед носом у прохожих каждый день происходят невероятные вещи, почти чудеса. А люди проходят мимо, и мало кто догадывается даже просто сфотографировать это.
Вы когда-нибудь пробовали уложить друг на друга несколько камешков так, чтобы башня простояла хотя бы небольшое время? Согласитесь, сделать это почти невозможно, закон тяготения не позволяет, всё рушится. А вот некий никому не известный житель Женевы делает это на берегу каждый день, причем его конструкции из камней по всем законам физики не должны удерживаться в равновесии. И, тем не менее, это так… И самое удивительное не в том, что кто-то просто так делает невероятные вещи (ну-ка, повтори!), а в том, что вы сейчас услышали об этом в первый раз.
Закон равновесия
Закон Равновесия
Сиянье камня над водой,
Паренье камня над землей
Обезоружило, смело
Сознанья пыль, в груди свело.
Я там стоял и повторял:
Я всё могу, я всё могу.
Но камень в воздухе сиял
На берегу, на берегу.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Equality»
Описанное событие, конечно, очень яркое, и, по крайней мере, удивляет. А если вы впечатлительны – ошеломляет. Так или иначе, смысл таких событий в жизни человека с фотокамерой в руках состоит в том, чтобы открыть для него вкус документального кадра. И, кто знает, быть может, произошедшее даст толчок к развитию у него документалистских навыков, о которых говорилось вначале. Тут главное понимать, что подобного в дальнейшем с тобой, наверное, уже больше никогда не произойдет, и теперь тебе самому предстоит окрашивать яркими красками наблюдательности мир вокруг себя. Тот мир, который однажды вот так тебе улыбнулся, чтобы завербовать тебя в свои демиурги. И с этого момента ты будешь балансировать между «хочу» и «надо», между «по-своему» и «для них», между творческим созиданием и бытовыми проблемами, в борьбе, или в блаженстве, но – всегда соблюдая этот проклятый закон Равновесия, который сделал тебя солдатом искусства.