Умберто Эко. Маятник Фуко

Подсознательное кусает и своих надсмотрщиков.

Умберто Эко. Маятник Фуко

Замечено, что часто, если не всегда, диалог оказывается феноменальным концентратом противоречия: общаясь во имя обмена мнениями, информацией или настроением, собеседники слышат не то, что им говорится, а то, как они интерпретируют услышанное. Причём, чем выше интеллект, тем глубже эта интерпретация и тем глуше мы в разговоре. В словах другого люди склонны искать подтверждения своему мнению, осведомлённости или настроению, и исключения из этой склонности редки даже среди психологов. Заранее сложившийся взгляд на вещи продиктован нам обстоятельствами, при которых у нас не было возможности высказываться в ответ: впиталось то, чему нельзя было противопоставить свою значимость. Книги, фильмы, Интернет, телевизор или даже подслушанный разговор влияют на нас больше, чем общение с мудрецом, по той простой причине, что внимая мудрецу, каждый всё же заботится о том, чтобы не выглядеть в его глазах идиотом. Полученное же безответным путём внедряется в голову подспудно, минуя этот барьер.

Вот почему электронные коммуникации с таким успехом отгрызают у реальности огромный кусок: виртуализация избавляет нас от тягостной необходимости заботиться об имидже. Но – не освобождает этим, как может показаться на первый взгляд, а напротив, порабощает информационным давлением, от которого нельзя защититься, поскольку тогда уже просто не возникает нужды в этом. Чиновник в мэрии вынужден значительную часть своих доходов и времени тратить на то, чтобы выглядеть и слыть презентабельным и компетентным. Но стоит ему уволиться и стать фрилансером, как труд в пижаме и поедание супа непосредственно из кастрюли быстро снизят его сопротивляемость информационному прессу.

К чему приводит снижение такой сопротивляемости? К тому, что всякое явление реального мира человек становится склонен воспринимать в качестве подтверждения своим костенеющим установлениям, полученным из непроверенных источников. Если же реальность вступает в противоречие с убеждениями, то она игнорируется. Так появляются теории заговоров, эзотерические учения и философии успеха. Те, кто попроще, начинают искать подтверждения приметам, изучать фэн-шуй и обсуждать битвы экстрасенсов. Художники же к этой категории не относятся, и поэтому пытаются обратить открытые ими законы себе на пользу. Но фикус в том, что творить-то приходится для тех, кто засыпает под ящик, утомлённый научно обоснованным передвижением мебели в пределах своей квартиры. Как быть?

Выход напрашивается сам собой: чтобы тебя ценили, подыграй ожиданиям толпы, надели свои работы тревожной символикой, внедри знамения в свои работы, и пусть у каждого твоего зрителя останется свобода личной интерпретации, а у каждой группы – свобода мировоззренческого толкования. А сам с таинственным видом стой в сторонке, никогда не раскрывая рта по поводу того, что это было и как это было на самом деле. Народ любит читать знаки и ощущать себя сопричастным таинственным истинам. Задача художника – всего лишь пробудить это чувство в зрителях и не дать ему угаснуть своей неуместной болтовнёй. И если он последует по этому пути, то может стать пророком.

Знамение

Знамение

Судьба стучится в двери, лезет в окна,
Забилась в уши, ноздри и глаза,
Налипла на ноги, испачкав потолок, но…
Намёк не ясен. Вот так чудеса!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анатолий Ящук
Название изображения: «Скворцы улетают»
Источник изображения

Бесценное «Ага, я же говорил!» должно прозвучать в жизни каждого человека хотя бы раз. Художник, уже в силу самого рода своей деятельности, наделён средствами спровоцировать это восклицание в устах зрителя. И тут уже неважно, что будет предметом его творческого внимания: апокалипсические завывания или ловко подмеченный ракурс, главное – суметь это преподнести с самым таинственным видом. Упустить такую возможность непростительно для художника. И в этом смысле представленная работа, конечно же, ни в коем случае не имеет права быть перечеркнутой с такой безжалостной прямолинейностью: «Скворцы улетают». Куда элегантнее было бы, всё-таки, «Знамение».

Какая связь между страхом смерти и стремлением иметь детей? Прямая и непосредственная. Воспитание собственного ребёнка – традиционный способ наделить осмысленностью собственную жизнь. Но это и нечто большее, гораздо большее. Это единственная возможность включить себя в цепь эволюционного развития вида. Причём, единственная – и для родителя, и для ребёнка. Если у вас нет детей, вы – тупиковое звено в эволюции, Ваш хромосомный набор не получит ни продолжения, ни развития, и как бы вы себя ни оправдывали, какие аргументы в обоснование своей бездетности ни приводили бы, ваше существование не имеет смысла, потому что оно останется за пределами вида, не привнеся в него и не получив от него, не причастившись Вечности через Жизнь. Но страшно и обратное: если у вас нет родителей, то где вам взять основания для собственного существования, как оправдать своё появление на свет, не имея источника, как передать себя Вечности, если некуда оглянуться и не на что опереться? Именно эта тягота в форме невысказанного страдания довлеет над сиротскими приютами и детскими домами. Там – общность маленьких людей, чьё существование не обосновано никаким оправданием: они есть, и в то же время их нет, ибо каждый их вдох отравлен ощущением изначальной случайности.

Сироты, не знающие родителей, поставлены судьбой в ужасное положение: жизнь, которую они проживают, семьи, которые они создают, дети, которых они рождают и воспитывают – всё это носит на себе отпечаток отчуждения от основного эволюционного потока. Они словно оставлены стоять на обочине в безуспешных попытках вскочить в проносящийся мимо поезд, вскочить самим или хотя бы подсадить на подножку вагона своего ребёнка. Удаётся редко. И вот это предчувствие грядущей тщеты читается в глазах каждого такого маленького человека, оно терзает любое сердце, способное к состраданию, и жжёт тем сильнее, чем определённее осознаётся бесполезность сочувствия, выраженного в какой угодно форме, от простого поглаживания по голове вплоть до усыновления. Обычно это не помогает. И именно это ужаснее всего.

Вот почему благотворительные акции и волонтёрство в детских домах проходят под таким психологическим прессингом, что начинают требовать от благотворителей и волонтёров не столько душевного тепла и участия, сколько силы воли, умения владеть собой, и даже, в определённой степени, сухости, психологического профессионализма и артистизма. Обычному человеку такая деятельность не под силу. И если уж среди этих людей появляется человек с фотоаппаратом, ждите пощёчины: он не даст вам усидеть на месте, он выжмет из своего зрителя чувство вины и скорби, обратившись к его вниманию со всей своей творческой энергией и, не дай бог, художественным талантом. Хотите, чтобы было больно? Тогда смотрите.

Дети и смерть

Дети и смерть

Можно погладить ребёнка по голове.
Можно на праздник ему подарить конфет.
Сглотнув отчаянье, выдавить: «Как дела? Привет».
Выдать сочувствие за надежду, которой нет.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Гульнара Вышку
Название изображения: «Сирота»
Источник изображения
Литературная иллюстрация

Природа этой боли в безнадёжности. Кадр прекрасно акцентирует внимание даже самого толстокожего зрителя на том, что никакие конфеты и прочая благотворительность не меняют сути вещей: ребёнок всё равно остаётся безродным сиротой, с рождения выброшенным за обочину жизни и всем своим существом ощущающим это. Закушенная губа, запрещающая литься бесполезным слезам, которые всё равно упрямо прорываются наружу – как удар хлыста по той самой возможности наделить осмысленностью собственную жизнь через преемственность поколений, которой лишён персонаж фотоснимка. Зритель-то этой возможности не лишён, но укол фотографа состоит в том, что зрителю недвусмысленно напомнили о случайности и непостоянстве этой глупой надежды. Смерть ощущается не там, где лужи крови и горы трупов, а там, где лишают надежды на вечную жизнь, пусть даже в эволюции вида. Там, где кусает губы одаренная конфетами сирота.

Данте Алигьери. Божественная комедия

А ведь недалеко человек ушёл от своих хвостатых предков по части мотивировки жизнедеятельности. Это неприятно осознавать, но по зрелому размышлению признать придётся: любое устремление, поступок и переживание (то есть проживаемое будущее, настоящее и прошлое) пронизаны страхом. У этого страха тысячи личин: страх боли, страх поражения, страх одиночества, страх упущенной выгоды, страх социальной несостоятельности, страх потерь, страх риска, страх страха… Какую мысль, возникающую в голове у любого, ни возьми, не составит никакого труда вычленить из неё составляющую страха.

Вас гложет чувство ущемлённой справедливости? Мучит совесть? Пробивает жалость? Одолевает похоть, жадность, зависть? Свербит религиозный экстаз, не даёт покоя тяга к самопознанию, а может быть, терзает желание насиловать и убивать? Успокойтесь, люди оказались вместе, создали общество с его понятиями добра и зла, построили государство с частоколом его угнетающих установлений и разработали всё объясняющие философские концепции и психологические теории только для того, чтобы коллективно противостоять страху. Невозможно жить спиной к опасности (а она всегда сзади, это – неведомое). Жить можно, только прижимаясь спиной к спине, расплачиваясь за прикрытие тылов договорами нравственности, этики, совести, здравого смысла, законов, общественной морали.

Этот договор – истинная цена самопознания, дань рефлексии и корм червю сомнения. Он скреплён всеми видами страха. Но в корне всех страхов – один. Это конечность бытия. Смерть. Пустота. Страх смерти правит миром в бесчисленных личинах. И для каждого из нас – своя такая маска. Любовники сливаются в экстазе? Страх одиночества. Бросаете курить? Страх онкологических мук. Кодируетесь от алкоголя? Страх кончить жизнь под забором. Идёте в депутаты? Страх ответственности. Корячитесь на ненавистной работе? Страх отчуждённости и нищеты. Избиваете инородцев? Страх оказаться на чужбине. И так далее, и до бесконечности. Чем примитивнее человек, тем гаже его страх. Чем окрылённее – тем страх возвышенней. Но природа его – та же.

Чиновник боится окрика начальства. Бухгалтер – что, в конце концов, посадят. Милиционер – что разжалуют. Водитель – что вмажется. Бизнесмен – что отнимут. Школьник – что изобьют или накажут. С этими страхами всё понятно, пусть и условно. А вот чего боятся творцы – художники, поэты, писатели, музыканты, режиссёры, фотографы, артисты? О, их страх возвышен, хоть и той же природы. Они боятся забвения. Боятся, что всё, ими создаваемое, окажется никому не нужно или тут же, после их смерти, забыто. Это – сущий кошмар творческой личности, преследующий его по пятам, но и наделяющий жизненной силой. В этом смысле художник похож на призванного в армию солдата, которого выгнали на площадь бушующего Кишинёва, дали в руки палку и сказали: «Мочи, а то тебя замочат». И художнику становится страшно. Даже страшнее, чем тому солдату, потому что художника никто не гнал, он сам себя вытащил на лобное место. И тогда он взмахивает вооружённой рукой и делает первый шаг в неизвестность.

Страх

Страх

Солдату страшно, плечо соседа дрожит.
Солдат на площади, площадь его гнетёт.
Солдат не видит, не слышит, щитом и страхом прикрыт.
Солдат парализован. Он через минуту умрёт.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Mumji Serghei
Название изображения: «No comment»
Источник изображения

О да, страх убивает: ожидание боли страшнее самой боли. Но он и подстёгивает: разве стал бы замкнутый, скромный, пугливый и отрешённый писатель обивать пороги издательств со своими рукописями, если б не страх тщетности писательства? Солдат, выглядывающий из-за щита, раздавлен страхом, ибо ощутил себя жертвенным агнцем, пригнанным на заклание. Очень важно никогда не забывать двойственность этого ведущего мотива человеческой жизни: когда одни бросаются в огонь спасать задыхающегося в дыму ребёнка, другие бросаются бить витрины, чтобы урвать у жизни кусок. Обоими движет страх. Чтобы оседлать этот страх – ради того чтобы быть человеком, а не обезьяной – надо почаще вглядываться в такие фотографии.

Художнику, изобличающему социальное зло, приходится ложиться между молотом факта и наковальней фантазии: оставаться творцом, не превращаясь в репортёра, но при этом быть объективным настолько, чтобы внушать доверие и находить понимание. В художественной литературе для решения этой задачи придумали такой жанр, как социальная фантастика (многие произведения Стругацких, например, хорошо вписываются в это определение). Писателю приходится достигать политических целей художественными приёмами, и если последние ему по силам, то первые – достижимы. С художниками и, особенно, с фотографами, сложнее: мельчайшие стилистические нюансы способны мгновенно вызвать ощущение фальши у зрителя. Причём, недовольны будут как те, кто воспринимает работу в качестве факта, так и те, кто готов искать ассоциации в явном вымысле.

Чтобы решить эту проблему, фотографу приходится прибегать к языку аллегории – преподносить художественную идею в формате фактических изображений, катализированных работой с ракурсом, светом, контекстом. Например, избирать объектом художественной работы такие образы, которые не привлекли бы ничьего внимания, если бы автор снимка не указал на них. Присмотришься, и правда: что-то в этом есть. Но что? Если ассоциация слишком глубока, то зритель будет упущен, поскольку в большинстве своём не располагает достаточной эмоциональной свободой для созерцания. Если мелка – то и работу сочтут примитивной. То есть, фотограф вынужден намеренно рассчитывать, какое время зрителю потребуется на возникновение ассоциативных цепочек. На практике предугадать это возможно либо случайно, либо по наитию, на основании немалого опыта. Поэтому удачные фотоработы аллегорического плана кажутся столь редкими.

А ведь это – один из интереснейших аспектов творчества. Представить себе, сколько людей прошло мимо каких-нибудь стульев, расставленных на городской площади для проведения общественного мероприятия, несложно. Но присмотреться к однообразным рядам, ощутить возможность заставить заговорить эти ряды, отыскать её, зафиксировать и преподнести, как открытую книгу, другим, смог лишь кто-то один. Зрителю осталось только прочитать этот код и достичь того единственного состояния, ради которого творит любой художник – катарсиса. Способов прочтения может быть множество, всё зависит от личного культурного опыта, интеллектуального багажа и образа мыслей зрителя (но это только усиливает общую красоту процесса). Вот один из них.

Не стулом единым

Не стулом единым

Кому быть стулом суждено,
Тот стерпит всё, покуда
Вокруг таких, как он, полно,
Но нет таких, кому темно,
И осуждать разрешено
Того, кто верит в чудо.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: eshm
Название изображения: «Серая армия»
Источник изображения

Смысл счастья не в том, чтобы достичь определённого состояния, как думают философы. А в том, чтобы это состояние выгодно отличалось от состояния окружающих, как сообщают художники. Счастье, как и несчастье – категория относительная, а не абсолютная, более того, сравнительная. Если всем вокруг плохо, то пережить страдание можно. Но оно совершенно невыносимо, если соседи устроились лучше. Это и есть социальное зло, изобличаемое в данной работе. Художник утверждает: не стулом единым жив человек. Поэтому так аккуратно слита с горизонтом перспектива бесконечной серой одинаковости. Поэтому центральный элемент композиции возвышается над остальным: на нём уже неудобно сидеть. И поэтому, наверное, его ближайшие соседи так осуждающе отпрянули от нашего сдвоенного героя – он уже не такой как все, ему нужно большего. Он провоцирует других на сравнение и этим ранит самолюбие окружающих. Им было хорошо лишь до тех пор, пока всем было плохо.

Летом 2010 года британский предприниматель Алки Дэвид пообещал заплатить миллион долларов тому, кто снимется голышом на фоне американского президента Барака Обамы. Помимо разнообразных коммерческих соображений в этом жесте присутствует художественная подоплёка. Ведь раздеть президента США никому не под силу. Одно только воображение того, как Моника Левински спустила штаны с Клинтона, перевернуло мир: этого никто не видел, но вслед за этим грянул чуть ли не закат Америки. Вот и сняться голым на фоне президента – значит вовлечь его в кадр, сделать участником события и получить достаточно мощный резонанс для того, чтобы отбить миллион долларов. Что же это за процесс – вовлечение в кадр? О, в этом – великая сила сопричастности.

В редакцию одного крупного литературного журнала непрерывным потоком стекаются портреты авторов, чьи публикации готовятся к печати. Авторы, несомненно, тщательно продумывают, какую из своих фотографий представить глазам читателя. Удивительно, но среди этих портретов время от времени попадаются парные: с ребёнком, с собакой, иногда даже с другим, более известным писателем. Фото на память со знаменитостью – из той же оперы, людям важно иметь отношение к чему-то значимому, престижному, закрепившемуся в реальности. Удивительно, но если к кому и приходит слава, то былого пристрастия к подобным памятным фото она не изживает. И совсем уж необъяснимым кажется весьма распространённое пристрастие припасать местечко на могильном камне под вторую фотографию: «я – не я без тебя». Корень этих явлений – в эффекте сопричастности.

Следует иметь в виду, что этот эффект работает только в репортаже, когда зритель осознаёт себя свидетелем запечатлённого факта. Если же попытаться совместить подчёркиваемое с оттеняющим методом коллажа, то получится плакат, не более. Как же тогда взять на вооружение столь эффектный приём при создании художественного изображения? Один из способов – псевдо-документальная ретушь, внесение при обработке кадра искусственного зерна и прочих искажений, свойственных плёночной фотографии. Но этого мало: важно, чтобы участники пары действительно могли бы оказаться друг с другом, а лучше – и в самом деле снять их вместе на плёнку. И тогда, если повезёт, можно добиться необъяснимой притягательности – при условии, что идея, ракурс, модели, момент, свет, обработка и прочие «мелочи» сольются в едином творческом порыве.

Двойной портрет

Двойной портрет

Пусть поз непринуждённая ленца
К серьёзности никак не тяготела,
Сосредоточенность – одежда для лица,
Ну, а беспечность – нагота для тела.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анна Кладония
Название изображения: «Двойной портрет»
Источник изображения

В этом двойном портрете заключена тайная художественная мощь. Убедиться в этом несложно: достаточно отвести от него взгляд, и вас тут же привлечёт вернуться. Герои композиции сопричастны друг другу силой документальности: ощущение чёрно-белой плёнки и отсутствие постановки работают на это. А документальность рождает загадку: зритель теряется перед невозможностью интерпретировать факт, свидетелем которого он стал: как удаётся этому мужчине выглядеть достойно в столь странной ситуации; и как понимать положение девушки; почему их позы и лица столь непринуждённы и естественны; и что, наконец, между ними? И потому зритель будет вновь и вновь возвращаться к изображению, строить догадки, проявлять собственное мировоззрение, оказываться в глупом положении, негодовать, расстраиваться, но так никогда и не узнает правды, если ему не сказать об этом. А если сказать – не поверит, потому что так не бывает. Сказать? Можете не верить, но это – женский автопортрет.

Ясно, как апельсин: старики никогда не были детьми.
Рэй Брэдбери. Вино из одуванчиков

Каких-то сто лет назад никто в Европе и понятия не имел о том, что такое детство. Дети воспринимались в качестве недоразвитых взрослых, которых необходимо как можно скорее выдрессировать для включения в социум. А все их отличия от уже развившихся взрослых считались пороком, временным недостатком, болезнью, которые следует преодолеть. Поэтому детей били, насиловали, продавали, уничтожали изнурительной работой, и никто не горевал из-за смерти младенца – не только потому, что младенцы мёрли как мухи, но и потому что пользы от них, как от душевнобольных, неполноценных, уродов – обуза, да и только. Открытием мира детства современная цивилизация обязана благородному Жан-Жаку Руссо, указавшему современникам на удивительную для того времени, и совершенно очевидную для дня сегодняшнего штуку: оказывается, ребёнок устроен не так, как взрослый. Он иначе дышит, видит, чувствует, мыслит. В явлениях и предметах окружающего мира он воспринимает нечто иное, совсем но то, что взрослый. Воспринимает, осознаёт, делает выводы и действует – по иным, чуждым взрослому человеку принципам и мотивам.

Всё это удивительно по двум причинам. Во-первых: каким образом все наши предки, неисчислимая громада поколений, за крохотным исключением последнего века, не замечала столь очевидного факта? А во-вторых, почему никто из взрослых, независимо от того, осведомлён ли он об особости детства или нет, не в состоянии взглянуть на мир глазами ребёнка – и это несмотря на то, что каждый из нас имеет личный исчерпывающий опыт такого восприятия? Это удивительно, ибо необъяснимо. Но есть в мире вещи ещё более занимательные. Если с детством все более-менее разобрались, то со старостью – отнюдь. И вряд ли это случится скоро. Просто потому, что никто не имеет представления о том, чем дышит старик, пока не состарится сам. А состарившись, утратит навык восприятия мира, свойственный взрослому. Вот почему испокон веку и до сих пор старость воспринимается всего лишь увядшей зрелостью, но никак не самодостаточным миром, третьей ипостасью жизненного пути, равноценной детству и зрелости. Точно так же как наши предки не ведали детства, мы сами до сих пор не знаем старости. И старость, этот великий и замкнутый геронтический мир, ещё только предстоит открыть и постичь, если нам дорого самопознание и осмысление своего существования.

А пока что старость для нашего мира – великая тайна. Её очарование неведомо, самодостаточность загадочна и просветление непостижимо. Никто не в состоянии объяснить её магического излучения, одолеть её дряхлую силу и объять её необъятную мудрость. Старость стоит перед лицом смерти, прислушиваясь к себе, на мир же оглядываясь через плечо, ибо мир для неё – воспоминания, а не реальность. И мы, не являющиеся пока стариками, склонны наделять старость чертами детства, всего лишь за неимением точных ассоциаций. Не в силах объяснить поступков и слов стариков, мы снисходительно пожимаем плечами и ставим диагноз: впал в детство. И время, слепой поводырь, ускользает из нашего сознания в этот момент, неподвластное меркам мирской суеты, которую мы привыкли принимать за настоящую жизнь. И нам начинает казаться, что наше суждение – истина, и эта беспочвенная убеждённость в своей правоте обезоруживает нас перед внезапностью собственной старости и отнимает способность осознавать прожитое. И мы боимся её, эту непонятную чуждую старость, и всю свою жизнь сторонимся её, молодимся, бодримся, обманываемся, не ведая мира, на пороге которого топчемся так бестолково, не в силах вырвать себя самих у себя для себя же.

Геронтический мир

Геронтический мир

Украдкой старик на качели присел
И светлой улыбкой лучится:
Он взглядом невидящим время презрел
Затем, чтобы снова родиться.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ольга Безымянная
Название изображения: «Назад в будущее»
Источник изображения

Герой этой картины светел и одухотворён: фотограф уловил его возвышенное излучение, которое теперь, благодаря профессиональной удаче, каждому видно невооружённым глазом. Не будь меж нами этих непонятых существ, этого умиротворяющего буфера жизни – зрелость ослепла бы перед лицом неминуемой смерти, которая в отсутствие старости всегда была бы за дверью. Ослепла бы и обессилела, не удержалась бы на поверхности жизни, иссякла бы вакуумом духа. Но пока старики украдкой присаживаются на карусели, кормят голубей, балуют внуков, да просто греются на солнышке, молчаливо провожая нас, пробегающих мимо, слезящимся взглядом, пока они есть – на внутренней поверхности сознания каждого из нас отпечатывается та великая мощь утешения, что примиряет с неизбежным и наделяет навыком преодоления страданий.

– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви

Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания Матиасом Рустом. Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.

Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».

Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.

Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.

Кремль – маленький!

Кремль – маленький!

Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Сергей Семёнов
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Источник изображения

Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.

Миллионы мух не могут ошибаться.
Станислав Ежи Лец

Есть в публичном отправлении религиозного культа нечто постыдное, сходное с раздеванием на людях. А может, даже и срамное: ведь тело-то у всех одинаковое, а вот душа – потёмки. И обнажать перед посторонними такое интимное дело, как обращение к высшим силам с молитвою, мистическое общение своей сущности с мирозданием – значит сфальшивить перед самим собой, ибо нельзя сосредоточиться на вечном, зная, что на тебя смотрят. Всё равно, в той или иной степени будешь контролировать, как выглядишь, каким предстаёшь в глазах окружающих, взвешивать, что подумают о тебе да как оценят. А эти чувства суть мирская суета, поза, для освобождения от которой молитва и предназначена. Но почему же тогда строят храмы, называя их домом божьим, зачем собираются толпою и проповедуют публично, песнопения возносят хором и совершают обряды разные, а то и сливаются в экстазе веры со слезами и припадками? А зачем правители принародно молятся, возведя очи горе, а то и лобызая символические изображения? Неужто они и вправду в эту минуту обращаются мыслями к Богу – кто поверит в это?

Конечно же, общественные религиозные культы нужны совсем не для духовного просветления. Когда люди собираются группой, часто не зная друг друга, но во имя общей цели, причём, неважно, какой, с ними всегда – всегда! – происходит нечто очень нехорошее. Это нечто снимает стеснение, поэтому на нудистском пляже не стыдно. Это нечто даёт чувство локтя, поэтому шагать строем – весело. Это нечто лишает разума, поэтому футбольные болельщики звереют. Это нечто устраняет чувство опасности, поэтому совершаются революции. Это нечто замещает сознание, поэтому бросаются в штыковую атаку с бессмысленным лозунгом на устах. Это нечто подсказывает, что делать и как жить, минуя головной мозг, поэтому публичная молитва никого не смущает. Имя этому – потеря индивидуальности.

Личность любого человека наделена податливой аморфностью, которая структурируется посредством внешнего воздействия. Наследственностью, средой и воспитанием такое воздействие не исчерпывается, а лишь настраивается. И чем дальше – тем сильнее на структуре личности сказывается жизненный опыт, воля, информация и образ жизни. Но есть и деструктивное влияние, возвращающее личность к аморфному состоянию – это стресс, болезни, химические вещества и другие люди. Да, именно люди, общество, социум в сегодняшнем их состоянии стали факторами деиндивидуализации. Время духовного единства ученика с Учителем, если и было когда-то, сейчас ушло. Теперь наступило время манипуляций, когда целью каждого оказалась возможность влиять на других. Но с каждым шагом в этом направлении любой человек парадоксально оказывается всё больше вовлечён в зависимость от других манипуляторов.

Эта зависимость формируется культивацией псевдоценностей массового сознания, насаждением потребительской психологии, публичным отправлением религиозных культов. На краже индивидуальности у большинства построен фундамент общества, государства, цивилизации. Культ потребления, мировые религии, информационные шоу – всего лишь очередные формы рабства, на котором всегда строилась пирамида человеческого существования. Так уж получилось: иной формы жизни, кроме паритета поводыря и паствы, лидера и нации, царя и народа, элиты и быдла – называйте, как угодно – пока ещё не придумано. И разговоры о равенстве возможностей так и останутся сказкой до тех пор, пока не будет равенства по рождению. Но до тех пор, пока не сформируется новая форма общественного взаимодействия, этого не случится. А сформируется ли она когда-нибудь вообще – весьма сомнительно. Так что без опиума для толпы в обозримом будущем не обойтись.

Опиум для толпы

Опиум для толпы

О зов толпы, о чувство стада!
Как сопричастностью тебе
Душа обманываться рада,
Рабой покорена судьбе!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ольга Валевская
Название изображения: «ля илляха иляллах, или народы ислама»
Источник изображения
Литературная иллюстрация

Эта фотография сотни здоровых состоявшихся мужчин сделана в центре Москвы в период религиозного праздника. Для этих мест немного непривычно, но потому и показательно: каждому прохожему, кто видел эту толпу со стороны, было жутковато, даже несмотря на то, что большинство её участников настроено дружелюбно. А страх этот вызван тем, что такая масса лишена индивидуальности – в силу того, что объединена религиозным чувством. И каждый, кто в толпе – не ощущает себя собой, ибо опоён опиумом единения. И каждый – слеп, не видя, куда движется, и зачем. Как, впрочем, и каждый из нас – в разной степени, но – каждый. Вот почему художнику не следует вливаться, вступать и присоединяться. Если он хочет увидеть хоть что-то – смотреть нужно со стороны. Хотя бы для того, чтобы было, что выражать.

Нужна ли смертная казнь? Оправдана ли свободная продажа оружия? Что важнее: армия или образование, порядок или свобода слова, безопасность или справедливость? В чём состоит мотивация военной карьеры? Подразумевает ли патриотизм жертву на благо Родины? А когда Родина распалась, то патриотизм ли остаётся движущей силой гражданской войны? И если нет, то значит, в основе прежней милитаризации лежал не патриотизм, а нечто иное, что только принималось за него – но что тогда это было?.. Казалось бы, какое отношение подобные социально-психологические изыскания имеют к искусству? Между прочим, самое прямое. Дело в том, что искусство, как движущая сила самосознания человека, давным-давно используется государством для манипулирования подданными. И в этом состоит величайшая трагедия искусства – в том числе и, прежде всего, изобразительного, как самого доступного – созданное для воплощения прекрасного, оно стало инструментом подавления и подчинения. Выразительный пример такого использования – военные парады.

Вслушайтесь в тревогу барабанной дроби: почему сердце всегда бьётся в такт военному маршу? Вглядитесь в стройно марширующие ряды бравых парней, каждым шагом впечатывающих в мостовую пульсацию силы: даже интеллигенты не в состоянии удержаться от патриотического взвизгивания и великодержавной слюны, брызжущей из глоток, междометствующих хором. Как прекрасны жестокие деревянные лица солдат, словно выточенные из стали! Как упоительно осознание того, что всей этой вымуштрованной машине достаточно только короткого «Фас!», чтобы стереть с лица земли всю мразь и всех врагов. А сколько эстетического наслаждения доставляет лишь подержать в руках совершенное оружие! А уж прицелиться в другого вообще невозможно без упоительной дрожи в ногах… Надеть на себя блистательную военную форму и встать в стройные ряды тысяч таких же как ты, а затем величественно нести по городу статус принадлежности к силе. Гордиться великой страной. Проклинать царя за Аляску. Негодовать на тех, кто притесняет за рубежом своих. Быть готовым уничтожить радиацией любой народ, претендующий на наши далёкие острова. До слёз любоваться кораблями, танками, самолётами. Примкнуть к массе. Славить цезаря. Вступить в партию цезаря. Умереть за цезаря. Словом, жить во лжи.

Но вот государство разделилось на несколько новых территорий, и вчерашние патриоты оказались готовы глотки перегрызть друг другу только потому, что межу провели меж ними, а не метром в стороне. С азартом они врывают пограничные столбы, организуют таможни для ограбления друг друга и воинственно поглядывают в сторону утерянных просторов. А новые правители над ними всё так же карают и милуют, научают, как поступать и указуют, что чувствовать. Ориентиры мельчают, но не исчезают, отчего становятся ещё более едкими, как концентрат желудочного сока. Ложное чувство безопасности водит людей за нос, иллюзия осмысленности играет с ними злую шутку.

И вот уже украинский морской пехотинец чеканит шаг по Майдану, грозно поглядывая в сторону Москвы, готовый умереть за незалежность, очарованный её подавляющей и бессмысленной гипнотичностью. А ведь ещё вчера он мог бы с таким же успехом биться за ту же Москву. Но кто-то провёл по земле черту и сказал ему: «Ату!» И фотограф, подстёгиваемый возгласами заведённой толпы и одобрительно похлопываемый по плечу мэтрами фотоискусства, даже не понял, в какую стену только что уложил свой талантливый кирпич. Потому что все они – и пехотинец, и фотограф, и толпа, и мэтры, попали в поле действия того патриотического искусства, что отучает рассуждать и гонит чеканить шаг. Поэтому в их устах постмодернистский джойсовский выпад обрастает плотью и кровью, теряет утончённую изысканность и обаяние эстетического протеста, и в своей обретённой конкретике начинает звучать уже пугающе кровожадно.

Россия, умри за меня!

Россия, умри за меня!

Пока патриот марширует,
Планету на части членя,
Космополитизм протестует:
Россия, умри за меня!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: mickoy
Название изображения: «Морская пехота»
Источник изображения

Строй бравых камуфлированных украинцев вклинивается в архитектуру кадра, как нож в податливое масло великодержавного сознания. Когда искусство оказывается проводником милитаризма, то автор совершает преступление против человечности. И тем жутче последствия такого преступления, чем меньше автор осознаёт свою ответственность за каждый новый труп, созданный оболваненными им безжалостными камуфлированными молокососами. Но молча взирать на эту мерзость совести хватает не всем. И авторам, которые осознают эту зависимость и стремятся обнажить её лживую сущность, чтобы заставить шевельнуться закисшие извилины толпы, ничего другого не остаётся, как эпатировать читателя заведомо двусмысленными лозунгами типа: Россия, умри за меня!

Kristu l-Bahhar

Kristu l-Bahhar

На дне морском в величии безмолвном
Немое изваяние стоит:
Взор к свету устремлён, навстречу волнам,
Недвижный лик ракушками покрыт.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Олег Федин
Название изображения: «Старый сюжет»
Источник изображения

Трудно поверить, что автор этой скульптуры (некто Alfred Camilleri Cauchi), затопленной по его творческому замыслу на тридцативосьмиметровой глубине неподалёку от мальтийских берегов, не догадывался о том, что его творение быстро обрастёт морской коростой, отчего примет столь странный разлагающийся облик. Потому и воспринимается его работа как отповедь заскорузлому религиозному сознанию, при всём её таинственном величии. Теперь аквалангисты, приплывающие сюда полюбоваться диковиной, будут испытывать чувства, схожие с теми, что возникают на душе у посетителей ацтекских пирамид, которым экскурсовод живописует кровавые обряды далёкого прошлого. Бедные, наивные, дикие предки. Куда стремились ваши души?