Зачем затрачивалось столько сил и жизней, чтобы соорудить то, о назначении чего веками даже не будут догадываться?
Стоунхендж

Мечтая об уединении, мы редко задумываемся о том, чего же ищем в нём на деле. Возможность уединиться представляется несбыточной, а потому – гипотетической. И, предаваясь воздыханиям в адрес этой возможности, человек идеализирует её и начинает воспринимать в качестве некоего рая, способного разом избавить от всех проблем, недостижимого, но уже самим существованием своим согревающего сердце. Точно так же на месте уединения может оказаться любой другой миф, вплоть до пули в висок. В данном случае важно одно: где-то там, за облаками, есть свобода, справедливость, ответы на все вопросы и вечность, наполненная блаженством. Там, но ни в коем случае не здесь и не сейчас. А раз так, то можно жить предощущением возможного, не делая ему навстречу ни шагу.

С другой стороны, если бы мы совершали поступки, приближающие нас к уединению, то пришли бы к одиночеству: ценность уединения именно в его недостижимости. Оказавшись же наедине с собой в действительности, большинство из нас почувствует себя запертыми в клетке, из которой во что бы то ни стало необходимо вырваться. Это противоречие перерождает наше представление о мире и о самих себе в ещё одну иллюзию. Она кружится очередным мыльным пузырём среди прочих, образующих пену той пустоты, которую мы привыкли считать собственной личностью. На практике это приводит к тому, что никакого уединения, кроме как в туалетной кабинке, мы себе и помыслить не в состоянии.

А ведь уединение – величайшая движущая сила искусства. Художники творят в уединении, философы в нём сосредотачиваются на осмыслении сущего, поэты высекают созвездия слов, писатели взращивают соцветия вымыслов. Да и любому человеку уединение необходимо для разговора с собой, но это возможно лишь в мире, где ещё не разучились молчать и слушать тишину. Мельтешение суррогатов, в которое технический прогресс превратил человеческую жизнь, не позволяет нам сохранить этот навык. Однако уединиться с собой или с другим и можно, и должно в любой ситуации, даже среди беснующейся толпы или в потоке равнодушных лиц. Для этого не нужно лезть в горы, уходить в леса или погружаться на дно. Для этого достаточно не позволять субстанции своей личности смешиваться окружающим гвалтом, отгородиться от истерики сиюминутности созерцательной отстранённостью. Искусство представляет собой простой и эффективный инструмент, которым можно для этого воспользоваться.

Другой вопрос, что пребывать в уединении не каждому по силам. Самосознание иных настолько огрубело, что сквозь роговую толщу условностей к себе уж не протиснуться. И тогда собственное душевное благополучие начинает казаться избушкой лесника в глухой тайге, палаткой на вершине горы или подлодкой на дне моря – чем угодно, лишь бы оно было недостижимо и не имело никакого отношения к собственному сердцу. А ларчик, тем не менее, открывается просто, и ключи от замка всегда под рукой у тех, кто создаёт и созидает. Художники – в их числе. И они, исследуя уединение, имеют полное право утрировать, объединяя в символ и безмолвие водной пучины, и неприступность каменных уступов, и мечтательную пастушечье-избушечную идиллию. И строить этот символ на основании тайны, предназначение которой неизвестно.

Уединение

Уединение

Наедине с собой побыть непросто:
Для этого потребуется нам
Необитаемый уединённый остров,
Надёжный дом, устойчивый к штормам,
Запас продуктов, рация и яхта,
Электрогенератор, Интернет,
С ракетой ядерной на всякий случай шахта,
Асфальт до пляжа и кабриолет,
Хороший повар, массажисток пара,
Охрана, горничная, личный вертолёт,
Бассейн с купальщицами, полки с антикваром…
Теперь себя лишь нам недостаёт.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Виктор Перякин
Название изображения: «Жили-были…»
Источник изображения

Истинный смысл уединения в том, чтобы найти душевный покой, обрести гармонию, понять себя. Если помнить, что любые атрибуты, кажущиеся необходимыми для этого, на самом деле и есть главные препятствия на пути к себе, то для осмысленной жизни монастырь не потребуется. Достаточно соприкосновения с произведениями искусства, поддерживающими связь человека с самим собой. В контексте сказанного эта способность картины, музыки или стихотворения осуществлять такую связь и есть основной критерий их художественной ценности.

Коммунизм какое-то время маячил перед человечеством на горизонте и уже казался реальным, но так и остался сказкой. Не дотянули. Слишком слаба оказалась сущность человеческая, что называется, на передок. Всё ей хлеба и зрелищ подавай, да так, чтоб ничего за это не надо было делать. И до того сильно жаждет человек халявы, что готов ради неё и унизиться, и претерпеть, и поработиться, и душу продать. До того она ему сладкой кажется, что о цене, за неё уплачиваемой, он уже как-то и не задумывается. И оказывается та цена сплошь и рядом куда больше тех благ, что за неё приобретаются. Много больше, многократно, на много порядков, и вообще несравнимо больше. При таком соотношении, естественно, найдутся и те, кто будет понукать и выдаивать тех, кто понукаем и выдаиваем рад быть. И уж эти-то всё сделают ради того, чтобы и хлеба, и зрелищ халявных у быдла было ровно настолько, чтобы ценить тот хлеб и те зрелища, и бороться за них, и принимать их за благо, и жизнь свою жалкую мерить количеством хлеба и зрелищ, себе позволяемых за всё, что претерпевается.

Незадолго до коммунизма была у человека культура, до культуры – религия, перед религией – таинства, культы, идолища, а перед тем – дубина, меч, камень. Всегда была эта пресловутая карлмарксова дисциплинирующая «надстройка», и в чистом виде, и в разных сочетаниях. Но пришла мечта о коммунизме, и подточила она вековую общественную непримиримость, нарядила жестокую классовость в шутовские демократические и толерантные одежды. Хлеба и зрелищ – для всех, даром! – столько стало, что уж и не перевариваются. Дурную шутку сыграла мечта о всеобщих справедливости и благоденствии, чуть было не ставшая реальностью, со всем человечеством: попал человек в центр мира, да и застрял там. Это называется секуляризованным антропоцентризмом, когда в центре бытия оказывается его величество человек – во всей своей бессмысленности, бесцельности, воинствующей простоте, слабый на передок, почитающий хлеб и зрелища смыслом жизни, а их количество – мерой всему. Человек без религии, нравственности, морали, знаний, культуры, опыта, мыслительных навыков, чувства прекрасного, ответственности, свободы, смысла, без страха и совести – словом, человек без царя в голове.

И всё в этом мире закрутилось вокруг этого – такого! – человека. Всё, что ни делается – делается для его удовольствия, хрюкающей радости, повизгивающего блаженства. Чтобы было ему и тепло, и сытно, и вкусно, и занимательно, и приятно, и не страшно, и чтоб ни о чём не надо было думать… Хорош ли этот мир? Хорош. Прекрасен ли? Прекрасен! Чем же он так хорош и так прекрасен? А тем он хорош и прекрасен, что завершён. Тем, что совершенен. Совершенен, как всё завершённое. Завершён, как всякое совершенство. Никогда ещё человечество не было столь единым в избранной системе ценностей, столь слаженно действующим и столь замкнутым на себя. Наконец-то вызрел в недрах цивилизации её венец – совершенный потребитель. Система эта самодостаточна и выходов вовне – ни в пространстве, ни во времени – не имеет. Вот что такое совершенство: устойчивая, стабильная хомоцентрическая система.

Хомоцентрическая система

Хомоцентрическая система

Мир совершенен и завершён:
Вокруг тебя вращается
Калейдоскопом. А жизнь – лишь сон,
Который теперь не кончается.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Olevka
Название изображения: «Фотография о том, как Сергей Семенов смотрит на Манхеттен из окна отеля Миллениум»
Источник изображения

Блистательный Манхеттен – самый символичный пейзаж, который только можно было придумать для выражения этой идеи. Он, и правда, великолепен. Его геометрическая красота сворачивается вместе с самим пространством и временем вокруг стеклянного ячеистого шара. В окнах-ячейках – центры миров, и каждый из них – главный. Вот центр шара – это уютная комната с ложем и трапезой. Вот центр комнаты – это её владелец. Человек стоит у окна и ненасытно поглощает, впитывает в себя всю красоту мира. И в руках у него – геометрический и смысловой центр композиции – бокал с алкоголем, как символ того самого хлеба, что насыщает плоть, и тех самых зрелищ, что пресыщают все пять органов чувств. Блаженная истома разливается по геометрическому совершенству кадра, в центре которого не могло быть больше ничего, кроме этого всепоглощающего и всё объясняющего символа. Красота и совершенство. Законченность мира. Безнадёжность.

Церковь, как архитектурная единица, в культурном самоопределении не менее важна, чем само её предназначение в роли социального института. Христианский собор, исламская мечеть и даже буддийская ступа – все эти сооружения, кроме всего прочего, призваны задержать взгляд при обозрении пространства, заставить остановиться и задуматься. Море, хоть его никто и не уполномочивал на эту роль, располагает к тому же: вырвавшись на его бескрайний берег из твердокаменных сухопутных пространств, не устоять перед соблазном созерцания. Ну, а коли на его волнующем берегу окажется ещё и культовое сооружение – пиши пропало: защемит горло вечностью, дыхание захватит ощущением громады бытия и вышвырнет в раздумья о высоком, только успевай держать равновесие. Внемлите: церковь на берегу моря.

Но есть в этом блистательном союзе элементы, которые ускользают от глаз и сознания, поскольку развёрнуты за пределами настоящего и отданы на откуп иным чувствам. Они настолько важны, что без их неощутимого присутствия не вышло б целостной картины, и не было бы столь яркого чувства. Это – запах моря, шум моря, невидимая игра света в том воздухе, что простирается над морем. Всё это дарит нам предощущение того, что море вот-вот покажется, станет видимым, оно случится, состоится, станет частью окружающего нас мира. Но мы пока не отдаём себе отчёта в том, за счёт чего такое предчувствие селится в душе. Это сродни ожиданию чуда глазами ребёнка, прильнувшего к окошку вагона, везущего его к морю: он уже видит туманную необычность неба, распростёршегося над водой, но воду пока не видит; точнее – видит лишь внутренним взором, воображая, вбирая запахи, и шум, и свет, и всеобщее волнение, то и дело вскрикивая: «Вижу!», хотя глаза ещё не видят, но детская уже поёт.

Уже потом, приехав к долгожданному волшебству и насладившись его бликами, и шумом, и холодом, и упругостью, и вкусом, и запахом, и могуществом, и нежностью, мы просыпаемся наутро следующего дня ни свет ни заря, и видим за окошком воздух, и понимаем, что он не такой, как дома, он другой, он – воздух над морем. И до чего же сладко сознавать это! Во многом – только потому, что самого моря глаза ещё не видят, а в воображении оно уже распростёрлось и затопило душу величием бытия.

Художнику не дано овладеть всем этим салютом чувств, ибо в его власти лишь наше зрение. Но он вполне может воспользоваться нашим воображением, если, изображая море, скроет его от наших глаз, и тем переселит его в воображаемое пространство души, где будут не нужны уже ни уши, ни ноздри, ни язык, ни кожа. Сигналом к его возникновению в нашей фантазии будет однородность сырого тумана, мокрая подложка одинокого прибрежного камня и контрастный излом береговой линии. А в русло созерцательности мы будем направлены храмом, стоящим на берегу.

Вечность и море

Вечность и море

Волнует нам воображенье
Не храм на берегу морском,
Но вечности предвосхищенье
В тумане моря голубом.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анатолий Гордиенко
Название изображения: «Воскресенская церковь в Форосе»
Источник изображения

Возьмите листок бумаги и прикройте им на этой фотографии всё, что относится у суше: никакого моря здесь не окажется, лишь сплошь белёсо-голубая краска, не пространство и даже никакая не пелена. Отнимите бумагу. О, чудо! Как преобразила фантазия этот безликий фрагмент, аж водорослью в нос шибает! Но вот не будь столь ярок и геометричен храм на берегу – вся композиция обратилась бы лишь засвеченным пятном. Он – как щепотка имбиря в пряном лососе, главный секрет вкуса, не позволяющий этому краснобокому деликатесу обратиться обычною селёдкой. Вот и гурманы горизонтов застывают в восхищении пред этой церковью на берегу: здесь море с вечностью соединились силою вдохновлённого воображенья.

– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви

Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания Матиасом Рустом. Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.

Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».

Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.

Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.

Кремль – маленький!

Кремль – маленький!

Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Сергей Семёнов
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Источник изображения

Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.

До чего же ясным представляется мир,
увиденный из темницы!
Умберто Эко. Маятник Фуко

У страсти к минимализму уши растут из детства. Будучи ребёнком, человек не в силах овладеть окружающим миром. Но познавать его как-то надо! Поэтому дети берут в руки куклу, машинку, солдатиков, забираются в песочницу и лепят там «пирожки», строят макеты крепостей и дорог, рисуют увиденное и играют, воображая себя взрослыми, а гору диванных подушек воспринимая «домиком». Проходит время, и юные создания постепенно овладевают рычагами воздействия на обстановку. Кто-то учится манипулировать сначала родителями, а потом и другими людьми, кто-то самоутверждается в агрессии, кому-то открываются таинства кнута и пряника, но почти все выносят из детства моделирование – как образ мышления, как способ постижения взаимосвязей между событиями и явлениями.

Эта привычка к моделированию проявляется в бесконечно разнообразных формах. Обывательское навешивание ярлыков – всего лишь следующая из неё форма схематизации. Поиск математических закономерностей, да и вообще, любые научные изыскания – то же выстраивание макетов, свойственное утилитарному мышлению. И даже художественные сюжеты, классификация культурных явлений, психологическое тестирование, институт жизненных ценностей, религиозные чувства, патриотизм, отношение к деньгам – всё это, в какой-то степени, плоды моделирования, схематизации, упрощения. Не говоря уже о том, что многим удаётся сохранить эту привычку, вынесенную из детства, в буквальных формах. Это и коллекционирование, и конструирование моделей техники, а также изобретательство, педагогика и программирование, писательство, журналистика и веб-мастеринг, профессиональные занятия картографией, архитектурой и дизайном и, наконец, пристрастие к фотографированию, рисованию и скульптуре. В основе всех этих занятий лежит стремление к построению моделей – уменьшенных копий реального мира.

Но в чём отличие модели от реальности? Ведь грань между ними не то что тонка, а в общем-то, едва различима. Мир моделирования на каждом шагу натыкается на совершенно реальные последствия своей активности. Когда военные стратеги размашистым жестом наносят стрелки на карту – они играют, не отдавая себе отчёта в реальных масштабах моделирования. Недаром военная наука оперирует понятием «театр военных действий» – если б не было этой дистанции от реальности, то любой военнослужащий немедленно покончил бы с собой, не вынеся гнёта своих деяний. То же самое происходит и в других сферах моделирования, только не столь буквально и трагично.

И вот, когда перед взором наблюдателя разворачивается масштабные картины бытия, он в состоянии осознать их только потому, что воспринимает их, обобщая; потому что видит в любом явлении лишь его модель, не вникая в бесчисленные детали. Это даёт возможность любоваться звёздным небом, водить машину, рассуждать о добре и зле, принимать решения. Благодаря моделированию мы смотрим в глаза реальности, потихоньку твердя себе, что всё это не на самом деле, а понарошку, и ничего уж такого страшного ни в чём, что делается вокруг, нет. Но всё это до поры: ведь те, кто с детства освоил тонкости манипулирования, знают, что можно заставить другого сделать что угодно, если только избрать нужную модель в определённой ситуации. Тут хорошо бы вовремя вспомнить, что жизнь не игра, да только вот привычка к моделированию застит глаза, и потому удары судьбы кажутся незаслуженно тяжёлыми.

Это не макето

Это не макето

Случилось то, свершилось это –
Весь мир давно с ума сошёл!
Забудь, сочти тот мир макетом:
Быть манекеном – хорошо…

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Ипполитов
Название изображения: «Города «Барби сайз»»
Источник изображения

На этой фотографии – не макет. Это реальный городской пейзаж, посредством особой художественной обработки обращённый в макет. Понять, как это сделано, важно для того, чтобы научиться не ходить на поводу у детской привычки к моделированию. А ведь технология «игрушечности» не так загадочна, как это может показаться на первый взгляд: просто фокусное расстояние здесь кардинально сужено посредством размытия всего, что находится вне искусственного фокуса. Таким образом, на снимок накладывается тот самый фильтр, с помощью которого мы дистанцируемся от реальности: вглядываясь в детали микроскопического макета, мы совершенно упускаем из виду всё, находящееся за пределами точки нашего внимания. В отличие от масштабного пейзажа, где фокус размыт, что позволяет нам заметить гораздо большее. Поэтому, включаясь в калейдоскоп условностей этого мира, хорошо бы время от времени повторять себе: это не макето.

Эрих Мария Ремарк

В поисках покоя, защищаясь от проявлений стихии, доисторический человек впервые положил камень на две опоры. Укрывшись под тем камнем от дождя, понял он, что это хорошо. Так началась история архитектуры. И нет человеку с тех пор покоя! Как ни положит он очередной камень на опоры, всё неудовлетворён. То криво, то непрочно, то протекает, то продувает, то просвечивает. А то и вовсе некрасиво. Сметает человек построенное бульдозерами, низводит взрывчатками и ровняет с землёю бомбами, расчищает место, строит заново. И новое выходит лучше старого: прочнее, практичнее, больше и красивее. И кажется, что получилось, наконец, построить то, что хотел. Входит человек в новый дом и понимает, что нет в этом доме ему покоя. И мечется из угла в угол, терзаемый сомнениями, и ищет себя в своём доме, и не находит.

А всё потому, что вовсе не в доме дело тут. Ибо дом – лишь веха на пути, обозначившая достижение. И как только положен в стену дома последний камень, человеку, построившему его, открывается прежде неведомое: не ради дома старался он, таская камни. А потому лишь только, чтоб окрылить мечтою жизнь, придать смысл ежедневному деланию своему. И тут с человеком происходит страшное: построив, наконец, дом, обретя посредством его себе опору в жизни, он вдруг чувствует, что почва уходит у него из-под ног. А ещё, что если останется он в доме своём, то обратится тот дом ему склепом, могилой. Не такого покоя искал человек!

Бросает он построенное, снимается с насиженных мест и покидает гнездо своё. Уходит искать то, что потерял, обретя дом. А дом остаётся стоять, неспешно превращаясь в развалины. Заметается песком, или затопляется водою, или размётывается ветрами, или пожирается огнями. Стихии природы возвращают его к началу, из которого он вышел. Длится это долго, по человеческим меркам – незаметно. Уж и хозяин дома умер на чужбине от старости, а дом всё стоит, всё рушится. И столько людей за это время мимо него проходит, что и не сосчитать. И все разные: кто скользнёт по развалинам равнодушным взглядом, а кто остановится, любуясь, задумается. Встречаются среди них и такие, которые домом тем вдохновляются к созиданию. Кто стихи сложит, кто песню, а кто и книгу напишет. Иной с мольбертом просидит средь развалин весь день. А кто-то – с фотокамерой ходит. Походит-походит, придёт домой и ну колдовать над отснятым. Итогом того колдовства иногда такая красота получается, о которой прежде и не слыхали. Ходят смотреть на ту красоту, головою качают, промеж собой перешёптываются и всё гадают: как же из этой старой развалины такая радость получилась, что хоть на стену вешай – век не налюбуешься? Смотрят люди на красоту эту, и разливается по душам их долгожданный покой.

Железобетонный покой

Железобетонный покой

Над временем не властны города,
Сотрутся в пыль, исчезнут без следа.
Лишь те из них, что вдохновят поэта,
Не поглотит забвения вода.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Нестеровский
Название изображения: «Лаконизмы (цветной вариант)»
Источник изображения

Символом вечного и безрезультатного поиска покоя возвышаются посреди водного зеркала два нелепых железобетонных остова. Один в другом – перспективою. Небо с водою, в друг друга смотрящиеся – гармонией. Исчезающий горизонт дарует внедетальную свободу домысливания. Лаконичные наросты, выщерблены, ржавая петля обмениваются молчанием. Ничто не шелохнётся. Итог исканий человеческих безмолвен. Над миром простирается железобетонное спокойствие.

Кобо Абэ

Стремление технологий подменить собою реальность становится очевидным и естественным. Никого уже не удивляет, когда окружающие предпочитают первородному ощущению от действия его эмуляцию, не требующую самого действия. Это очень удобно. Вместо того чтобы разогнаться на автомобиле, можно поюзать соответствующую компьютерную игру. Вместо того чтобы прокрутить мясной фарш и нажарить котлет, можно сунуть в микроволновку готовый полуфабрикат неизвестного состава, возраста и происхождения. Вместо прыжка с парашютом можно прокатиться на карусели. Вместо похода, охоты, рыбалки, велосипеда, путешествия можно посмотреть всё это по телевизору. И даже солнцу можно предпочесть солярий, а морю – бассейн. Что современный человек с успехом и делает, превращая свою жизнь в склад суррогатов – только лишь потому, что так проще, дешевле, безопаснее, доступнее. Не надо никуда ехать, чего-то добиваться, куда-то влезать и о чём-то волноваться. Всё готово, и всё это можно получить тут же, не слезая с собственного дивана. Одним словом, наука и техника сыграли с человеком злую шутку: стремясь облегчить и украсить жизнь, они изменили нашу психологию. Благодаря чему теперь занятие онанизмом считается цивилизованной альтернативой любви. Для достижения оргазма теперь не надо сочинять любовных посланий, стенать под окнами с гитарой, добиваться расположения любимой и стреляться с соперниками. Достаточно купить вибратор и получить тот же (?!) результат.

Но как же мы проморгали главное? Как вышло, что общественного одобрения удостаивается образ мыслей и способ действий, ведущих к уничтожению общества? Ведь суррогатное мышление постулирует физиологию над созиданием, уравнивает потребление – это уничтожающее обжорство мысли и чувства – с творчеством, движущей силой жизни! Почему намерение «Я хочу это съесть» стало почитаться более значимым, чем мечта сделать мир лучше? Вероятно, потому что с каких-то пор тёплый сортир оказался важнее прекрасной мелодии, и все с этим безропотно согласились… Но если бы не было этого нелепого противопоставления, то не пришлось бы и выбирать. Тогда откуда оно взялось? Быть может, оно оформилось потому, что имущественное неравенство, как главный регулятор баланса сил в экономике и политике, не может оставаться стержнем цивилизации без пропаганды мифа о равенстве возможностей?

Так или иначе, эта идеология свела к простым физиологическим процессам восприятие любых проявлений творческой энергии, сформировав парадоксальную склонность личности считать побочные проявления созидательного развития его истинным смыслом. Как, например, это произошло с оргазмом, который большая часть населения планеты искренне считает апогеем любви. А на то, что истинный смысл любви лежит области духовного, а не генитального, это население закрыло глаза, поскольку ничем духовным стен сортира не утеплить.

Сложившаяся ситуация, безусловно, ярко проявляется в современном изобразительном искусстве, на виду у всех порождая кричащий баночный примитивизм Энди Уорхола, а внутри каждого – тихую конформистскую радость от сгущающейся реалистичности окружающих иллюзий. Вот почему приправа к блюду стала важнее его содержания. Это объясняет зрительский восторг по поводу открытки, искусно интегрированной в реальный пейзаж. Гораздо важнее, насколько незаметно её плоскость вписалась в объём пространства, чем то, что ещё совсем недавно на этом месте чудовищным символом торжества тела над духом парил сюрреалистический бассейн.

Подмена понятий

Подмена понятий

Действительность уныла и бледна,
Но на открытке кажется прекрасной:
Реальность, заблудившаяся в снах,
Так притягательна, что кажется она
Порой важнее суеты напрасной.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Куш
Название изображения: «Иная точка зрения»
Источник изображения

Подмена понятий, олицетворяемая этим изображением, необычайно красноречива. Иллюзия реальности, вписанной в пространство посредством куска картона, достаточно сильна для того, чтобы хоть на мгновение почва ушла из-под ног зрителя. А застигнутый ею врасплох, он будет готов поверить гораздо большему, чем обещано снимком. Но подвох этой идеи в том, что на самом деле за открыткой может не быть никакого храма. Что, если там, за бумагой с картинкой, по-прежнему кроется лоно бассейна, заполненное распаренными обнажёнными телами? Впрочем, эта идея вряд ли могла прийти в голову зрителю. Что и доказывает силу нагромождённой в кадре иллюзии.

Мы принимаем желаемое за действительное куда чаще, чем это может показаться. Бывает, в упор не замечаем очевидного, ибо оно неожидаемо. А то – надумываем себе несуществующее, поскольку убеждены в реальности выдуманного. Эти схемы закреплены в психике социальным опытом, поскольку склонность перепроверять само собой разумеющееся перегружает мозг и означает шизофрению. Жутко даже представить себе, во что превратилась бы жизнь, если бы её носитель вынужден был каждый раз задумываться о том, что он видит перед собой, хоть и видел это вчера; куда следует переносить вес тела, чтобы сделать шаг; какие мышцы нужно сократить, а какие расслабить, чтобы дышать. Самые элементарные навыки человеческого организма закреплены на уровне врождённых инстинктов и управляются спинным мозгом, поэтому редко кому приходится задумываться о том, как сделать глоток, когда отдёрнуть руку от утюга или каким образом следует сходить на горшок.

Но у этого инстинктивного защитного автоматизма есть и оборотная сторона. Куда более сложные психические процессы, управляемые уже не спинным, а головным мозгом, в целях экономии сил также автоматизируются, ведь оба мозга устроены идентично. Инстинкты, приобретаемые с опытом, облегчают жизнь, но и обедняют её. Никто не ищет каждый вечер выключатель в своей квартире, не задумывается о том, куда поворачивать водопроводный кран и не сомневается в личности того, кто гремит на кухне посудой или сопит в комнате на диване: дико было бы ежеминутно проверять всё это. Но фикус в том, что, привыкнув к определённым условностям окружающего мира, мы перестаём контролировать их, и многое принимаем на веру.

Например, это хорошо проявляется в законах перспективы, нарушение которых по этой причине именуется «обманом зрения». Если, скажем, какие-либо предметы, имитирующие вещи из нашего привычного окружения, сконструировать трапециевидными, а не привычно прямоугольными (книга, окно, автомобиль, что угодно), то наши глаза не увидят этого. Мозг примет искажение формы всего лишь за изменение угла зрения. И как мы ни будем себя уговаривать, что перед нами просто кривой, а не повёрнутый, предмет, убедиться в этом не удастся. И этот автоматизм человеческого мозга можно очень плодотворно использовать в живописи и фотографии.

Представленная ниже работа – панорамный снимок здания и прилегающей к нему площади. В силу сферической всеохватности кадра боковые фрагменты здания искажены, они закругляются. Но, что удивительно, несмотря на то, что при переносе на плоскость фотоснимка стены здания искривились, глаз всё равно видит их прямыми – только потому, что мягких домов не бывает. А теперь представим себе, что некий безумный архитектор возвёл за окном здание со сферически закругляющимися стенами, кривое здание, имитирующее прямоту своими трапециевидными окнами. Дело в том, что этой кривизны никто не заметит.

Автоматизм восприятия

Автоматизм восприятия

Никто не слышал, как стена дворца
К фонтану наклонившись, прошептала:
Лицом к лицу не увидать лица,
Нас не заметят, ты же видишь сам,
Людей здесь нет, и нас для них не стало.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Quattro
Название изображения: «Триумф-палас»
Источник изображения

Обман зрения имеет место не потому, что есть обман, а потому, что существует зрение. Если бы наше зрение было устроено по-другому, то и мир выглядел бы иначе. Ведь глаза человека могли быть сетчатыми, как у мухи, или располагаться на месте ушей, как у птицы. И тогда прямые линии не казались бы прямыми, да и самого понятия прямой не существовало бы. Тогда перспектива имела бы для нас форму шара, треугольника, ромба, а не трапеции. Тогда только единицы из нас замечали бы то, что для нас теперешних является само собой разумеющимся. Они делали бы удивительные открытия о мире, благодаря сниженному автоматизму восприятия. Потому-то творческий процесс и возможен лишь на границе между нормой и психическим недугом.

Впрочем, и сама нежность живого в таких сочетаниях обманчива. Даже самым лаконичным и гармоничным работам, выполненным по таким законам, не удаётся избежать подтекста тревожности. Причина этого в том, что, как ни крути, живое всё равно находится в вечной вражде с чужеродным скальпелем технологий, стремясь отторгнуть от себя его беспощадное тело. И если человек не уничтожит сам себя, у природы всегда остаётся шанс на победу: самого царя природы можно сразить вирусами, а все его следы стереть в порошок за какую-то сотню лет. Технологическое сознание знает об этом, и делает всё возможное, чтобы подчинить своему контролю могучее биологическое бессознательное. И битва эта, увы, беспощадна. По крайней мере, до тех пор, пока с людьми не случится какого-либо гипотетического духовного прозрения.

Выразителем описанной тревоги как раз и становятся урбанистические красоты с элементом живого. И потому, наверное, эти нежнейшие средоточия красоты на фоне мёртвой геометрии города выглядят так необъяснимо зловеще.

Луч под облаком

Луч под облаком

Из-под облака город туманный
Просверкал, медным солнцем звеня,
И в тумане, печальном и странном
Растворился, молчанье храня.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Павел Киселев
Название изображения: «Призрачный Гонконг»
Источник изображения

Современные пейзажи молчаливы. Не потому, что не умеют шуметь. Нынешнее время как раз очень шумливо, но шумит оно бессвязно, его звуки не квалифицируемы в понятия, ибо слиты в нерасчленимое гудение. Индикатор этого онемения – бессильная манера молодых художников называть свои работы так: «***», или так: «…», то есть, никак не называть. И в ответ – беспомощные потуги их благодарной аудитории выразить свой восторг односложными междометиями («Интересно!», «Фантастически!», «Потрясающе!» – словом, «Вау!»), ибо аудитория сия не в силах связать и двух слов, чтобы хоть как-то овеществить то бесформенное бурление, что захватывает их отвыкший от работы головной мозг при виде действительно занимательных, но так и не названных, изображений. Что поделать, природа человеческого ума скудеет под давлением технологий, готовых вытеснить всё живое даже из-под черепной коробки собственного создателя. Кто знает, быть может луч, прорвавшийся сегодня в городские лабиринты, действительно маяк указующий. А может быть, и предвестник пожара.

Вот это чувство единения со строгим совершенством мира, это наше инстинктивное избегание хаоса и необъясненности и учатся эксплуатировать мастера промышленного пейзажа. И со временем они осознают, что сила воздействия кадра, в конце концов, оказывается прямо зависимой от гармоничности пропорций, а это значит, что главное – правильно выбрать ракурс.

На первый взгляд трудно понять, чем завораживает сегодняшний пример. Он просто заставляет застыть на месте, и вглядываться, и вглядываться в себя, покачиваясь в головокружении, наклонив голову вправо и стоя на одной ноге.

Геометрия Сити

Геометрия Сити

Так высоко, что словно нереально:
Посмотришь вниз, и даже страха нет.
Земля кружится медленно, печально,
И вертикаль лежит горизонтально,
И ты летишь, как будто бы во сне.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: CRIZ
Название изображения: «Геометрия Сити»
Источник изображения

Состояние стройки придает изображаемому здесь движение во времени. Оттого кажется, что, глядя вниз, мы падаем. А сила воздействия этого кадра в том, что он построен на совершенной гармонии линий, которые веером распахиваются по всему полотну, а сходятся – в одной точке, в левом нижнем углу картины. Воистину, велики дела твои, о Человек!