Танец с ветками
В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор.
Иосиф Бродский. Нобелевская лекция
Искусство интерпретации художественного изображения – танец с бубнами вокруг слов, в которые способны облечься потоки мыслеобразов, проистекающие от полотна к воображению зрителя через посредство интерпретатора. Словно шаман, интерпретатор погружается в искусственный транс в попытке оседлать неизъяснимые ассоциативные течения, влезть в душу одновременно к художнику и к зрителю, чтобы связать их со своей душою и возвести на этом основании концептуальную радугу единства понимания. Она зыбка и распадается при малейшем неловком движении любого из участников процесса, и потому не представляет собой диалога. Интерпретация – это монолог интерпретатора, который можно принять или отвергнуть, но который не имеет смысла обсуждать. Моноспектакль для зрителей, не предполагающий собеседников.
С другой стороны, интерпретация художественного изображения, будучи сама по себе произведением искусства, допускает собственные толкования, ибо искусство никогда не изъясняется прямо. При этом, например, искусство литературной критики остаётся прямолинейным, потому что, в противном случае, оно окажется элитарным. Эта опасность – быть интересным лишь единицам – особенно остра для интерпретатора, и потому он вынужден облекать свои художественные намёки в намеренно категоричную форму, чтобы задеть своего читателя, всколыхнуть его чувства и спровоцировать его мыслительную активность. Впрочем, это всё равно не принесёт ему славы, даже если в своей работе он сосредоточится на эротике. Слишком уж редка порода зрителей, готовых к рефлексии по инициативе извне.
Вот и оказывается интерпретатор одиноким танцором посреди пустыни, печально кружащимся в паре с собственной тенью, с сухими ветками понимания в воздетых руках, в скользящих лучах восходящего солнца надежд, среди туманной желтизны потерявшегося в безвременье горизонта… Но кто из нас не одинок в попытке примирить себя с неизбежным, в скитаньях среди смыслов, в борьбе со страхом, болью и отчаянием, в погоне за пониманием, в стремлении быть любимым, да что там, просто – быть? Каждый. И потому любой из нас – интерпретатор жизни, толкователь бытия и одинокое дерево смыслов посреди жёлтой земли и голубого воздуха. И никому ни объяснить себя, ни выразить, ни увековечить – не дано, ибо живое пластично, и тем счастливо.
Танец с ветками
Танец с ветками
Сухое дерево похоже на тебя.
Его прекрасным подразумевая,
Я наделю пустыню бытия
Предчувствием цветения и рая.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Anna Shakina
Название изображения: «***»
Источник изображения
Жёлто-голубая гамма – конёк сюрреалистических полотен – оттеняет символичность, которая в другом сочетании цветов была бы неуловима. Обводы стройной, но налитой женской фигуры в максимально выгодном для чувственности ракурсе (попадание в контур тела левого соска, изгиб правого бедра, ниспадающая с бёдер линия тканевой полуобнажённости) в контрасте с убранными волосами, округлостью воздетой в руках сухой кроны, низким светом со спины, затуманенностью горизонта и полным отсутствием каких-либо ориентиров, скрадывающим масштаб – все эти элементы слиты в аккорд предвосхищения. Вот-вот на зрителя брызнет сок весны, и жажда прекрасного будет утолена. Благодаря этой иллюзии мы и не можем оторваться от созерцания этого лаконичного, и, в то же время, бесконечного в своей многозначности танца с ветками.
Символ неприличия
Не нужно вежливости. Вежливость всегда скрывает боязнь взглянуть в лицо иной действительности.
В чем же, как не в безнравственности, нравственное превосходство поэтов, не говоря уж о циниках?
Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух… – Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят.
Если посадить чистую, белую, нежную, светлую, открытую, честную, светящуюся и совершенно голую девушку перед мальчишками предподросткового возраста и попросить их заниматься своими делами, не обращая внимания ни на модель, ни на фотографа, то уговорить их будет сложно. Не потому, что они то и дело с интересом будут отрываться от «своих дел», примагниченные бархатной упругой белизной с трепещущими полутенями. А потому, что они будут смеяться. А смеяться они будут не потому, что им в действительности смешно видеть голую девушку, а потому, что они смотрят на неё под взглядами друг друга. Они ещё дети, но уже пропитаны заботой о том, как выглядят в глазах окружающих. А в силу своего возраста, ещё не совладавшего с начатками эротических чувств, они стыдятся друг перед другом быть уличёнными в любовании красотой или в причастности к влюблённости. И это при том, что каждый и них осознаёт красоту. Но – не в силах признать её под взглядами товарищей. Со временем, конечно, эти взгляды изменятся, но образ мыслей разовьётся в сторону зависимости от общепринятого. Без этого они бы не смогли вписаться в социум. Но с этим – им обеспечено извечное метание между границами эстетического и ханжеского. И горе тем из них, кто будет оценивать эти границы, основываясь лишь на мнении окружающих, не в силах доверять себе.
Но если фотографу всё-таки удастся уговорить мальчиков сыграть свою роль (быть может даже, дав сначала им вволю наглядеться на стыдное), и затем суметь зафиксировать Её Величество Непринуждённость, то ничего смешного в кадре не останется и для взрослых, ибо он окажется одухотворён художественностью. В чём же художественность? Ведь раздеваться на людях неприлично… А в том-то она и есть: первый признак художественного в том, что оно способно взволновать, всколыхнуть что-то тайное и высокое в душе зрителя. Но – не за счёт адреналина (наблюдать за дракой тоже волнительно, но это не искусство). А за счёт лёгкого, очень тонкого покалывания той грани сознания, которая отдаляет красивое от неприличного.
О, как опасна и рискованна эта игра! Ведь в ней важна каждая травинка, каждый полунамёк, каждый, ещё только зарождающийся, жест, проявленный не в положении тела, но лишь в предстоящем движению напряжении мышц. Эта игра – высшее наслаждение художника. И эта грань – критерий художественного в искусстве. Обеспокоить, но не опошлить. Заинтриговать, но не обмануть. Намекнуть, но не сделать. Взволновать, но не дать объяснения, не договорить, не допустить определённости. И вся эта конструкция удерживается в равновесии только потому, что чувство дозволенного разнится у художника и у зрителя в строго определённом напряжении, не больше и не меньше.
Символ неприличия
Символ неприличия
Бельё сушилось на верёвке.
А ты – светилась без белья.
Не поддавалась маскировке
Мальчишеская страсть моя.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Пашис
Название изображения: «AMARCORD: Дворики Нашего Детства»
Источник изображения
После того, как первый культурный шок уляжется и на его место придёт вдумчивое созерцание, становится понятно, что центральный персонаж снимка – это мальчик, задумчиво подперевший лицо рукой и наблюдающий белое и прекрасное. Когда придёт время, он не пойдёт на поводу условностей ради приличий, и никогда не обратит из-за этого в бездарный прах свою жизнь, как сделал это Андрей Болконский. Быть может, однажды он, не успев подумать, бросится спасать кого-то из-под колёс, или поцелует любимую на глазах у прохожих, или заплачет на похоронах одноклассника не потому, что на него смотрят, и не взирая на то, что в чужих глазах он может выглядеть нелепо, а потому, что однажды перед ним сидела светящаяся голая девушка, и он один среди своих товарищей не постеснялся довериться себе и залюбоваться ею.
Круговорот судеб
Менее закалённого человека это могло бы подвигнуть на пересмотр всей его веры. По крайней мере, в смысле теории вероятности.
Том Стоппард. Розенкранц и Гильденстерн мертвы
Боготворить случайность, вверяя ей вращать колесо человеческой судьбы, люди начали ещё в Древнем Риме, обращаясь к Фортуне при малейшей возможности. А, скорее всего, и раньше – в Египте, Вавилоне, Ассирии. Особенно пышно расцвело поклонение судьбе в европейском Средневековье (тайные общества, карты Таро, религиозное мракобесие), да и на Востоке, с той лишь разницей, что азиаты принимали случайность покорно, изобретя Карму, а европейцы всегда надеялись как-то исхитриться, чтобы присоединить к Колесу Фортуны паровой, или хотя бы педальный, привод. В этом смысле западная цивилизация играет с судьбой, воспринимая её в качестве жребия. Но жребий есть азартная игра, кости, Урим и Туммим. А где есть игра – там обязательно будет и шулер, которого можно нанять или взять в долю. Судьба для европейского сознания – как сделка с Богом, изощрённый схоластический торг при максимально высоких ставках (где на одной чаше весов спасение бессмертной души, а на другой – житейские блага). Отсюда – власть денег и неизбежность потребительского мировоззрения, как результат извечной попытки воздействовать на Колесо и договориться со Всевышним. И, как следствие, неиссякаемая популярность всякого рода предсказателей, астрологов, толкователей, экстрасенсов и фокусников, кассовые сборы которых зависят от того, насколько убедительно они сумеют намекнуть страждущим на свои потусторонние полномочия влиять на движение колеса судьбы. Но проблема в том, что судьба в этом колесе не одна.
Землю топчут около семи миллиардов носителей собственной судьбы. И каждый из них вынужден принимать какую-то позицию по отношению к случаю: невозможно обойти вниманием этот вопрос, определяя своё место в мире, если тебе, конечно, есть, чем думать и чем чувствовать. Возникает резонный вопрос: насколько прав был Михайло Васильевич Ломоносов, заметивший как-то в том смысле, что, ежели чего где отнимется, то в другом месте столько же присовокупится? И как, по отношению к колесу Фортуны, понимать теорию Эффекта бабочки о непредсказуемых изменениях в хаотических системах при незначительном воздействии? Иными словами, по Ломоносову: разве все и каждый могут быть богаты и счастливы одновременно? По Эффекту бабочки: чисто математически, если уж связь проследить невозможно, не превзойдёт ли чих негра-уборщика где-нибудь в Айове гаданий цыганки московскому менеджеру по силе воздействия на судьбу последнего? В поисках ответа на этот вопрос открываются и более сложные перспективы: ведь всякая судьба имеет начало и конец, и переплетена она не только с окружающим настоящим, но зиждется на сплетении бесчисленных судеб прошлого и простирается (будем надеяться) на бесчисленное число судеб в будущем. Получается бесконечное число взаимосвязей в четырёхмерной бесконечности: 1) вверх-вниз, 2) вправо-влево, 3) вперёд-назад, 4) вчера-завтра. Неужели всё это можно описать такой простой моделью, как колесо? Оказывается, можно.
Точнее, это будет не совсем колесо, а, скорее, круговорот. Дело в том, что число вариантов развития событий, как сюжетов в литературном произведении, ограничено. В своей жизни каждый из нас начинает с того, что с воплями покидает материнское чрево, затем проживает череду ощущений от соприкосновения с событиями и, в конце концов, так или иначе, упокаивается (с миром ли, без, но всегда – наплевав на то, чем жил). Вот эта череда ощущений, как бы интенсивна и разнообразна она ни была, всё же ограничивается возможностями разума и органов чувств, и в силу своей ограниченности достаточно полно описана в специальных исследованиях (типа пирамиды Маслоу) и исчерпывающе – в искусстве. Но наука точна, поэтому она никогда не будет исчерпывающей, а искусство условно, поэтому оно никогда не станет точным. А вот религиозно-мистические манипуляции, возводящие случай в категорию таинства, паразитируют на псевдонаучной точности, помещённой в оболочку искусства, навязывая веру в качестве простейшего решения всех противоречий. Круговорот судеб, как символ вечного возвращения на круги своя, – отличная модель ошейника, для того чтобы поработить даже самое смелое воображение.
Круговорот судеб
Круговорот судеб
Не замкнута судьба, пока не прожита!
Но карусель она – для тех, кто наг и слеп.
Парализует их событий череда –
Круговорот судеб! Круговорот судеб…
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Самарцев
Название изображения: «X»
Источник изображения
Тёплые руки Господа вращают колесо Фортуны, тасуя судьбы людей, как карты Таро. Это настолько уютно – качаться в этих руках, как в колыбели, пусть даже радости сменяются печалями. Уютно именно потому, что каждому, кто кружится здесь, гарантирован покой после волнения, отдых после работы, счастье вслед за бедой. Обязательно. Всегда. Без исключений. Правда, при одном условии: никогда, никогда, никогда не открывать глаза.
Вынужденный живой
Никакого толка в тебе не видно. Так всю жизнь наверху и проторчишь.
Аркадий и Борис Стругацкие. Град обреченный
Когда человек появляется на свет, его никто не спрашивает, хочет ли он быть. Наоборот, обычно все при этом присутствующие делают всё возможное для того, чтобы вновь прибывший внезапно не прекратил своего хрупкого существования. Его родители тоже не слишком задаются подобными вопросами: на счастье или на беду себе появляется их стараниями новая жизнь? Так надо. И даже на смертном же одре, если вообще такая возможность предоставляется, человек оказывается не в состоянии преодолеть привычных оценочных категорий, чтобы осмыслить пройденный путь: ну, дерево, ну, дом, ну, сына, ну и ладно. А то – и того нет. Но что же тогда есть? Чего ради, собственно, каждому человеку приходится преодолевать путь мучительных противоречий, кроме как для продолжения жизни на земле?
Универсального ответа не существует. Но зато есть множество персональных и групповых концепций, используемых в качестве ориентиров каждым человеком. Персональные ориентиры многообразны. Страх божий и подготовка к царствию вечному. Самопознание и развитие. Познание и преодоление. Любовь. Творческий экстаз. Созидание. Упоение властью. Стремление к свободе. Последовательное достижение локальных целей. Получение впечатлений. Чувственное удовлетворение. Потребление материальных удовольствий. Грёзы. Забытьё… Групповые ориентиры тоже различны. Религиозный экстаз. Мораль. Массовая культура и зрелища. Законы. Государство. Патриотизм. Пацифизм. Политика и борьба за власть. Общественная активность и борьба за материальные блага. Наука. Эзотерика. Объединения. Трудовые коллективы. Война…
Заблудиться в таком лабиринте немудрено. Слишком мощно и пёстро обрушивается на новорождённого мир. И у крошечного пищащего комочка, который счастливая мать прикладывает к груди, и который спустя несколько лет свяжет свою самоидентификацию с одним из перечисленных установлений, имеются все шансы попасть не туда, промазать, ошибиться и, в конце концов, прожить ту самую жизнь, единственной опорой которой станет слепое следование традиционным ценностям и нарочитое, панически-категоричное отрицание малейшего сомнения в правильности избранного пути. Ибо такое сомнение чревато фатальным обессмысливанием и без того достаточно бессмысленной жизни. Пусть уж идёт, как идёт, хоть так, чем совсем уж никак.
И вот шагают по улицам городов-миллионников, плетутся по задворкам периферийных трущоб, месят сельскую грязь и топчут пыль бесконечных дорог потерянные люди, избравшие в качестве ориентира заимствованный сценарий, одну из пёстрых карнавальных лент общечеловеческой круговерти, не своё, чуждое, постороннее. И маются ежедневно, гонимые будильником заскорузлых истин на ненавистную работу, общаясь с отвратительными для себя персонажами, делая то, что не приносит никакой радости, вынужденно живя. И маются еженощно, не в силах заснуть по давлением пугающей пустоты, замещающие её вселенское молчание телевизионными иллюзиями и заглушающие звон тишины в ушах алкоголем. И ищут спасения в общении с такими же, как они, потерявшимися, в дружбе ли, в семье ли, и не находящими его, бессильно скрежещущие во сне зубами от абсолютной невозможности что-либо изменить. Потому что дом, семья, работа, привычки, насиженные стены, социальный статус, смутная вера в разделённость мира на добро и зло, а главным образом, навязанные личным опытом иллюзии не пускают их, вынужденно рождённых, к свободе от себя самих.
Вынужденный живой
Вынужденный живой
Раз уж родился – так гони
навязчивую мысль:
«Я бог», «Я раб», «Я благ», «Я наг»,
«Я червь» иль «Я министр».
Кем бы тебя ни нарекли,
кем бы себя ни счёл –
Не суть, но роль, того, кто в мир
неназванным пришёл.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Enisey A.
Название изображения: «***»
Источник изображения
В этой фотоработе – редкий случай, когда отсутствие названия действительно значимо, действительно имеет смысл. Смешение полов – один из самых простых и выразительных способов социального обезличивания. Смешение чувств зрителя, вызываемое таким эпатажным способом – всего лишь крохотная щель в сплошном заборе общепринятых установлений, на которых держится общественное бытие и которыми уничтожается бытие личное. Через эту крохотную щель пробивается луч света, слепящий каждого, кто рискнёт припасть к ней, чтобы лицезреть свободу от навязанных иллюзий. Для многих такая интенсивность света будет смертельной, ибо лишит возможности ориентироваться в привычном кротовом полумраке реальной действительности. Но это единственный способ преодолеть вынужденность существования и наполнить его осознанным смыслом. Другими словами, быть свободным и счастливым может лишь тот, кто действует в соответствии со своим предназначением, а не с требованиями навязываемых ролей. Только кому-то удаётся сходу уловить это своё предназначение и заботиться лишь о том, чтобы не отступать от него, кто-то ищет его всю жизнь, преодолевая и себя, и обстоятельства, а множеству и множеству несчастных сей поиск чужд, потому что и страшен, и болезнен. Они суть вынужденно живые, и град их обречён, и участь их печальна, как участь всех мертворождённых.
Гнев, кровь, слёзы
Никогда не чувствуй себя в безопасности рядом с женщиной, которую любишь.
Леопольд фон Захер-Мазох. Венера в Мехах
Удивительно, но к этой работе на Фотосайте нет ни одного комментария. По крайней мере, на момент написания данного. А ведь её автор имеет максимальный рейтинг на этом популярном ресурсе, и значит, у него достаточно зрителей. Хотя бы для того, чтобы кто-то из них заметил: «А знаешь, брат, неудачно у тебя тут вышло». Или: «Ни черта не понял, рассекреть». Ничего подобного: молчание. Тишина. Вакуум. Наихудшая оценка, которую только может получить талантливое произведение. Так не должно быть, необходимо разобраться, почему зрители молчат.
На полотне – полуобнажённая посреди туманной серости осеннего утра. Её белое платье раскинулось медузой и окроплено. Руки связаны красной нитью, переходящей в кровавый след, берущий начало от третьей руки. Эта третья рука торчит из-под подола, как похотливые пальцы властных блудниц, терзающих воображение Захер-Мазоха на памятнике во Львове. Её поза – пятящаяся. Направление движения – вглубь картины: она отпрянула. Глаза раздражены слезами. Взгляд, полный боли, ненависти и страха, устремлён на зрителя. Изнасилованная невеста.
Но кто насильник? Чья вина в её плачевном положении? Ответ на этот вопрос – разгадка необъяснимого молчания. Ибо несчастная смотрит на зрителя. Боится зрителя. И ненавидит зрителя. И пятится от него. И им повержена. И им унижена. Им – порабощена. Отталкивающая жестокость этой работы в том, что её автор навязывает зрителю роль насильника всеми художественными средствами, находящимися в его распоряжении. Он заставляет зрителя смотреть на жертву и чувствовать себя преступником. Это не менее отвратительно, чем сопереживать героине Моники Белуччи в фильме «Необратимость», которую насилуют столь искусно, что у зрителей на губах выступает кровь. Гаспар Ноэ снял фильм, комментировать который – верх цинизма. Говорить о героине этого изображения – значит принять на себя обвинение, брошенное её взглядом. Кому это нужно?
Гнев, кровь, слёзы
Мысль, что весь мир из жертв и подлецов,
Терзает сердце.
Отчаяние брошено в лицо:
Не утереться.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ксения Алексеева
Название изображения: «Keep secrets»
Источник изображения
Тайна зрительского молчания раскрыта. Перед нами редкий и выразительный случай зрительского смущения, которое стало результатом целенаправленных усилий автора. Художественная задача решена: он добился непроницаемого молчания аудитории. Но театральная пауза затянулась: работа была выложена на всеобщее обозрение ровно год назад. Наверняка теперь отчаяние, направленное на зрителя, обратилось против автора – в виде сомнений. Так пусть же этому мучению придёт конец. Художника действительно можно и нужно поздравить с грандиозным творческим достижением.
Двойной портрет
Мы прощаем картинке любые фотографические ошибки при условии, что она торкает. В противном случае, мы начинаем их искать, чтобы объяснить, почему не произошло чуда.
Aloisov
Летом 2010 года британский предприниматель Алки Дэвид пообещал заплатить миллион долларов тому, кто снимется голышом на фоне американского президента Барака Обамы. Помимо разнообразных коммерческих соображений в этом жесте присутствует художественная подоплёка. Ведь раздеть президента США никому не под силу. Одно только воображение того, как Моника Левински спустила штаны с Клинтона, перевернуло мир: этого никто не видел, но вслед за этим грянул чуть ли не закат Америки. Вот и сняться голым на фоне президента – значит вовлечь его в кадр, сделать участником события и получить достаточно мощный резонанс для того, чтобы отбить миллион долларов. Что же это за процесс – вовлечение в кадр? О, в этом – великая сила сопричастности.
В редакцию одного крупного литературного журнала непрерывным потоком стекаются портреты авторов, чьи публикации готовятся к печати. Авторы, несомненно, тщательно продумывают, какую из своих фотографий представить глазам читателя. Удивительно, но среди этих портретов время от времени попадаются парные: с ребёнком, с собакой, иногда даже с другим, более известным писателем. Фото на память со знаменитостью – из той же оперы, людям важно иметь отношение к чему-то значимому, престижному, закрепившемуся в реальности. Удивительно, но если к кому и приходит слава, то былого пристрастия к подобным памятным фото она не изживает. И совсем уж необъяснимым кажется весьма распространённое пристрастие припасать местечко на могильном камне под вторую фотографию: «я – не я без тебя». Корень этих явлений – в эффекте сопричастности.
Следует иметь в виду, что этот эффект работает только в репортаже, когда зритель осознаёт себя свидетелем запечатлённого факта. Если же попытаться совместить подчёркиваемое с оттеняющим методом коллажа, то получится плакат, не более. Как же тогда взять на вооружение столь эффектный приём при создании художественного изображения? Один из способов – псевдо-документальная ретушь, внесение при обработке кадра искусственного зерна и прочих искажений, свойственных плёночной фотографии. Но этого мало: важно, чтобы участники пары действительно могли бы оказаться друг с другом, а лучше – и в самом деле снять их вместе на плёнку. И тогда, если повезёт, можно добиться необъяснимой притягательности – при условии, что идея, ракурс, модели, момент, свет, обработка и прочие «мелочи» сольются в едином творческом порыве.
Двойной портрет
Двойной портрет
Пусть поз непринуждённая ленца
К серьёзности никак не тяготела,
Сосредоточенность – одежда для лица,
Ну, а беспечность – нагота для тела.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анна Кладония
Название изображения: «Двойной портрет»
Источник изображения
В этом двойном портрете заключена тайная художественная мощь. Убедиться в этом несложно: достаточно отвести от него взгляд, и вас тут же привлечёт вернуться. Герои композиции сопричастны друг другу силой документальности: ощущение чёрно-белой плёнки и отсутствие постановки работают на это. А документальность рождает загадку: зритель теряется перед невозможностью интерпретировать факт, свидетелем которого он стал: как удаётся этому мужчине выглядеть достойно в столь странной ситуации; и как понимать положение девушки; почему их позы и лица столь непринуждённы и естественны; и что, наконец, между ними? И потому зритель будет вновь и вновь возвращаться к изображению, строить догадки, проявлять собственное мировоззрение, оказываться в глупом положении, негодовать, расстраиваться, но так никогда и не узнает правды, если ему не сказать об этом. А если сказать – не поверит, потому что так не бывает. Сказать? Можете не верить, но это – женский автопортрет.
Напряжение воли
Сказали мне, что эта дорога
Меня приведёт к океану смерти,
И я с полпути повернула вспять.
С тех пор всё тянутся передо мною
Кривые, глухие окольные тропы…
(Ёсано Акико – Аркадий и Борис Стругацкие. За миллиард лет до конца света)
Воля – одно из ключевых качеств личности. Вместе с интеллектом, любовью и совестью она определяет человеческое в человеке. И отделяет от человеческого животное, растительное, неживое. Возможностями воли определяется жизненный путь: именно воля – в числе тех редких рычагов, которыми управляется и формируется судьба. Отсутствие воли, или её недостаток, компенсируется хитростью и самообманом. Безволие легко найдёт себе оправдания, интеллект прибегает к ухищрениям, чтобы успокоить совесть. И оправдания эти подчас изощрённы настолько, что развиваются в мировоззрение, философские системы, науку, прогресс, искусство. Но поскольку в их основании всё равно остаётся лишь слабость духа, рано или поздно системы, построенные на оправданиях, рушатся и погребают под собой своих создателей. Существование обессмысливается, жизненные цели разочаровывают, мечты сменяются апатией – личность, введённая в заблуждение разумом, угасает, не реализовавшись. Впереди её ждёт лишь животное, растительное, неживое.
Воля возвышает. Она дарует власть, силу, победу. Если всего этого не нужно – она награждает независимостью. Волевую личность нельзя сломить, подчинить, использовать. Воля влечёт за собой, подчиняет себе окружающих, направляет толпу и разрушает царства. Поэтому государство, как система, построенная на подчинении, ограждает своих граждан от взращивания воли, ибо волевые индивидуумы – это уже не граждане, а независимые государства. Дипломатия с ними невыгодна, война – неизбежна. Мудрость правителей – в ограничении развития личности, купировании воли с младенчества. Как домашнего кота кастрируют, чтобы он не проявлял характер и не метил углы, так гражданина сызмальства кнутом и пряником научают встраиваться в систему общественных ценностей, обрекая на томление между наслаждением и наказанием ценою подчинения. Чтобы не рвался вверх и не чудил. Общество – против воли.
Для подчинения паствы используются рецепты с тысячелетней историей. В их основе – манипуляции общественным сознанием, навязывание ложных ценностей, подавление воли. Поэтому тем, чья воля свободна, вдвойне нелегко: все против них. Но они – не паства, и если не рождены царями, то имя им – духовные поводыри. При условии, что разума, любви и совести в них – в той же мере, что и воли. И лучшие качества свои им всегда приходится содержать в боевой готовности, и ежеминутно оттачивать своё мастерство в управлении собой, чтобы не затушило окружающим мраком их трепетного душевного огня. Непрерывное напряжение воли – непременное условие их существования. Потому что воля так трудно и долго взращивается, а иссякнуть способна в одно мгновение, стоит лишь отвернуться.
Напряжение воли
Напряжение воли
Душа, нежнее дымки, тоньше нитки,
Иных опор не ведая, пари!
Покуда волею наделена в избытке –
Свободна ты от бренности земли.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Макс Сауко
Название изображения: «Banana Dream»
Источник изображения
Интерпретировать символические коды этого изображения в контексте напряжения воли несложно. Конечно же, это не банановая мечта и не крушение стула глазами кошки. И дело здесь не в оранжевой хламиде и не в письменах на папирусе и на женской груди. Ярко освещённые кончики пальцев женских ног – вот точка напряжения композиции. Контраст между натянутостью горизонтальной нити и ослабленностью вертикальной – это точка отправления для исследования идей полотна. Безупречное цветовое решение – оно диктует дух воли зрителю, определяет, навязывает его. И дух этот проявляет себя в том, что, в конечном итоге, от работы не отвести глаз. Напряжение воли художника проявило себя в мастерстве высшей пробы.
В пределах тела
В этом мире всё наперёд прощено и, стало быть, всё цинично дозволено.
Милан Кундера. Невыносимая лёгкость бытия
Бессмертную душу нельзя продавать или закладывать, проигрывать или сулить, обменивать или уступать. Какой бы чёрной она ни была. А бренное тело – приходится. Каким бы прекрасным оно ни казалось. Этим занимаются все живущие на земле, дабы поддержать то, в чём держится душа. Но до тех пор, пока материальное благополучие обеспечивается материальными усилиями живущего, в его существовании – гармония и равновесие. Кто-то отсиживает на работе положенные часы, обменивая своё рабочее время на оклад. Кто-то вырабатывает норму, тягая мешки, сортируя коробки, вертя баранку. Кто-то проводит уроки математики, ковыряется с чужими болячками, отвечает на звонки. Кто-то впаривает продукт, осуществляет функции управления, организует бизнес. Всё это – традиционные способы обеспечить себя и своих близких хлебом насущным, и ничего предосудительного в подобных усилиях не наблюдается. Но жизнь постоянно испытывает нас, всегда предлагая нечто большее. Не хлебом же ведь единым, в конце концов, живёт человек. А для того, чтобы заполучить больше, необходимо пропорционально увеличить усилия. Но силы человеческие не беспредельны. И вот тогда возникает альтернатива: в торг всегда можно употребить маленькую, совсем незаметную частицу вечности. Своей личной вечности. Бессмертной души. Дело это неприятное, природе человеческой противное, и потому, случившись впервые, как первая рюмка или первая сигарета, заставляет зажмуриться и подавить рвотный рефлекс. Ничего, со временем он пропадает.
Зависимость начинается с микроскопических уступок своему эго и постепенно перерастает в жизненный принцип. Впервые соврать, опасаясь наказания. Сподличать, выгадывая выгоду. Смолчать, покрывая мерзость. Поддакивать негодяю, чтоб не ударил. Улыбаться подлецу, чтоб не обиделся. Дальше – и больше: обойти других кандидатов на должность, добавив к своему профессионализму то, что невозможно купить или продать: свою лояльность организации, преданность компании, любовь к делу. Подписать бумагу, означающую для кого-то крушение жизни. Выкинуть кого-то на улицу, ударить по лицу, унизить и растоптать со словами «это моя работа». Раствориться в толпе, побивая камнями какого-то отвратительного очкарика-правдолюбца. Проголосовать на выборах за клоуна, лжеца, преступника. Осуждать, не читая. Обвинять, не понимая. Казнить, не зная. Всё это уже давно и далеко за пределами тела. Это торговля душой. Внутренняя проституция. Изменить что-либо – поздно. Утраченного тут не вернуть.
Проституция, как социальное явление, сложна. Если женщина торгует своим телом, её нельзя ни осудить, ни одобрить. Она оказалась бессильна перед обстоятельствами, была подчинена и сломлена, унижена, растоптана, принуждена отдать себя на поругание. И мера её вины, как и масштаб жертвенности, определяются лишь силой её нравственных страданий, вызванных собственным положением. Казалось бы, что общего меж нею и вороватым чиновником, продажным журналистом, садистом-милиционером? А вот что: принцип. Это они предстали миру с раздвинутыми бёдрами своей совести. Они – глотают испражнения реальности ради того, чтоб жирно есть и сладко спать. Они насилуют свою воспалённую душу, упиваясь властью, подлостью или богатством. Они загнали свою вечность в переделы тела, и обрекли её разделить телесную судьбу, ограниченную во времени. Судьбу, итог которой известен каждому.
В пределах тела
В пределах тела
Холодный камень обжигал
Нагое тело.
Бессилием утомлена,
Душа болела.
И равнодушия туман
Гасил умело
Биенье горького стыда
В пределах тела.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Valeriy Dondick
Название изображения: «***»
Источник изображения
Дитя природы, обнажённая красавица наиболее выразительна именно на фоне холодной каменной геометрии. Их ничто не объединяет, за исключением лёгкой дымки, идеально смягчающей цвета в духе городского реализма. Фотограф настолько умело сымитировал живописные приёмы цветопередачи, что бумага заиграла полотном, и двуязычие продажного контекста проявилось противоречием: сей женский образ нельзя ни осудить, ни вознести. Им невозможно не залюбоваться, как, впрочем, невозможно и повесить на стену – и то, и другое чревато привкусом обмана, запрятанного под складкой скинутого плаща. Она обречена и одновременно вознесена. Её утомлённая, безвольная и отрешённая поза сигнализирует зрителю: твоя. В пределах тела.
Волосы Вероники
Премного вам благодарен за то, что вашими заботами и я смог причислиться к лику святых.
Акутагава Рюноскэ. Святой
Примерно пять тысяч лет назад египетская царица Вероника пожертвовала свои прекрасные волосы Афродите в благодарность за счастливое возвращение мужа из военного похода. Но великая жертва исчезла из храма в тот же день. И, то ли они действительно так понравились богине, поскольку не было волос пышнее и краше во всём Египте, то ли жрец, призванный царём к ответу, так ловко выкрутился, что все ему поверили, но волосы Вероники в ту же ночь были обнаружены на небосклоне, между Волопасом, Девой, Львом и Большой Медведицей. Их и теперь можно разглядеть там безлунными апрельскими ночами – лёгкий шлейф их пяти-шести десятков незаметных крохотных звёздочек, затерянных среди ярких и узнаваемых соседей.
Всё это произошло потому, что любящая женщина отдала самое дорогое, что у неё было, исполнив обещание, данное в молитве о возвращении любимого. С тех пор за волосами закрепилась особая культурная роль. Монахов постригают, солдатам забривают лбы, лишая их волос, а с ними – самости. Индейцы с испанцами скальпировали друг друга, чтобы утвердиться в победе. Молодёжь последние полвека протестует, отращивая гривы. А женщины – они всегда и везде встряхивают копною как достоянием, ловя мужские взгляды. Если, конечно, есть, чем встряхивать – остриженная накоротко и уж, тем более, лысая женщина пикантно провоцирует лишь гомосексуальность, но не несёт в себе достоинства. Ведь случись необходимость жертвовать – крыть будет нечем.
Но вода меняет всё. Стоит волосам намокнуть, как голая правда застит глаза наблюдателю: где то роскошество, что так пленяло взоры и волновало плоть? И женщина немедленно испытывает потребность лихо крутануть головой, чтобы не только восстановить равновесие с минувшею секундой, но и взять аванс у грядущих минут неизбежного и не слишком эстетичного обсыхания и расчёсывания. И в этот момент она поистине прекрасна. Она точно знает об этом, поскольку именно это мгновение не просто воспето фотографами – оно стало культурным штампом, чуть ли не кичем. Наподобие той разнесчастной пальмочки на лазурном бережку, растасканной на цитаты по буклетам турагентств. И, тем не менее, никто не станет задумываться над схематичностью своих движений в такой момент. Никто не постесняется поймать его объективом фотокамеры, если сможет. И, конечно же, никто не посмеет отрицать сочную выразительность запечатлённого результата, ибо по интенсивности своей она сродни эстетическому оргазму.
Волосы Вероники
Волосы Вероники
Волосы Вероники размётаны ореолом:
Взгляд красотой пленяя, её коронует вода.
Но юность её не вечна, Вероники не станет скоро.
А жертва её созвездием останется навсегда.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Вадим Овчинников
Название изображения: «Тропикана»
Источник изображения
Волосы Вероники вознесены к звёздам не потому, что были прекрасны. Имя Вероники мы знаем не потому, что его носила царица. С вечностью их сдружила сама Вероника – не совершенством тела и не титулованным положением, а красотой поступка. Волосы стали её языком в разговоре с небом. Подспудно об этом известно каждому, ибо история стала мифом. Но не всякий осознаёт, что из-за этого пышные женские волосы теперь сочтены достойными восхищения. И потому принимает формы кокетства, вдохновлённые мифом, за личное открытие. Вода сконцентрирует силу этого впечатления, отяжеляя волосы. Движение придаёт ему форму. Искусство фотографии дарует мгновение наивысшей концентрации зрителю. Гармония торжествует. Вероника вздыхает свободно.
Тонкое чувство
Где тонко, там и рвётся.
Народная примета
Удивительны дела и помыслы твои, человек. Особенно, с учётом того, что Господни пути – неисповедимы. Сладостны мечты твои, человече, планы тебя окрыляют; воплощение же их – удручает. Когда же ты счастлив – приближаясь к цели или достигая её? Поначалу кажется, что к целям своим стремишься ты, видя в их достижении счастье. На деле же выходит, что счастлив ты был, только пока была у тебя цель, пока было, чего ради барахтаться. А как только цель переселилась из будущего в прошлое – вот и некуда идти тебе больше, и желать тебе нечего. Обращаешь ты взор свой назад, на дела свои, человече, и обращаешься соляным столбом, холмиком с камушком, ибо незачем тебе больше небо коптить.
Кто заметил такое в себе или в других – ищут иного оправдания сердцебиению своему. В тонком чувстве любви себя ищут. Любовь-то – она ведь чем хороша? Многоликостью форм, бесконечностью сочетаний, сладостью мук. Любовь-песня. Любовь-жертвенность. Любовь-защита. Любовь-милосердие. Любовь-страсть. Любовь во имя. Любовь вопреки. Любовь от сердца. Любовь от разума. Любовь тела. Любовь духа. К солнцу любовь. К жизни. К ребёнку. К дереву. К реке. К творчеству. К созиданию. К мужчине. К женщине. К родителям. К Богу. К земле. К морю. К тебе. Ко мне… К себе любви только вот не бывает. Потому что любовь – она всегда наружу лучится, и греет душу только своим отражением. Если же внутрь её направить – сожжёт, только и всего.
Кто этого не знает, тому любовь непонятной кажется, и опасной. «Тонкое чувство», – говорят они. Не понимают. Не разбираются. Боятся его и сторонятся. Тонкое чувство любовь – потому что несъедобно. Нельзя его в рот положить, пережевать, проглотить и насытиться. А если человеку сызмальства в башку вдолбили, что он только жрать рождён – так любовь ему не по зубам окажется, подавится он ею, искалечится. А кому ж умирать непонятно за что захочется? Вот и живут такие долго-долго, сердце своё от растраты оберегают, и всё ждут, что придёт к ним однажды любовь, и накормит их досыта счастьем. И ничего с них за то не потребует. Тонкое чувство.
Тонкое чувство
Тонкое чувство
Любви ценней её предвосхищенье
Любому, кто надеждою томим:
Не оставляй же нас, прекрасное томленье,
Мы счастливы страданием своим!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Anna_Cladonia
Название изображения: «***»
Источник изображения
Любовь живёт в сердце, а в мир выглядывает через глаза. Если любовь раздеть, ей не стыдно – она от этого только краше делается. Потому что глаза остаются теми же, что и были, не на них одежда была. А вот в иные глаза и при одетом теле смотреть неловко – наглые, жадные, бесстыжие, продажные глаза бывают; колкие, злые, властные бывают глаза; едкие, больные, мёртвые глаза бывают. У шлюх, у политиков, подлецов да стяжателей тоже глаза ведь есть. Только ничего из них не выглядывает. Потому что не глаза то, а просто глазные яблоки, стекловидные тела да роговицы с хрусталиками. И безоружны те яблоки перед страшною тайной тонкого чувства. А потому и рвётся у них всё, что тонко: горечь ненужных побед обессмысливает им прожитое – безвозвратно.