Волосы Вероники
Премного вам благодарен за то, что вашими заботами и я смог причислиться к лику святых.
.
Примерно пять тысяч лет назад египетская царица Вероника пожертвовала свои прекрасные волосы Афродите в благодарность за счастливое возвращение мужа из военного похода. Но великая жертва исчезла из храма в тот же день. И, то ли они действительно так понравились богине, поскольку не было волос пышнее и краше во всём Египте, то ли жрец, призванный царём к ответу, так ловко выкрутился, что все ему поверили, но волосы Вероники в ту же ночь были обнаружены на небосклоне, между Волопасом, Девой, Львом и Большой Медведицей. Их и теперь можно разглядеть там безлунными апрельскими ночами – лёгкий шлейф их пяти-шести десятков незаметных крохотных звёздочек, затерянных среди ярких и узнаваемых соседей.
Всё это произошло потому, что любящая женщина отдала самое дорогое, что у неё было, исполнив обещание, данное в молитве о возвращении любимого. С тех пор за волосами закрепилась особая культурная роль. Монахов постригают, солдатам забривают лбы, лишая их волос, а с ними – самости. Индейцы с испанцами скальпировали друг друга, чтобы утвердиться в победе. Молодёжь последние полвека протестует, отращивая гривы. А женщины – они всегда и везде встряхивают копною как достоянием, ловя мужские взгляды. Если, конечно, есть, чем встряхивать – остриженная накоротко и уж, тем более, лысая женщина пикантно провоцирует лишь гомосексуальность, но не несёт в себе достоинства. Ведь случись необходимость жертвовать – крыть будет нечем.
Но вода меняет всё. Стоит волосам намокнуть, как голая правда застит глаза наблюдателю: где то роскошество, что так пленяло взоры и волновало плоть? И женщина немедленно испытывает потребность лихо крутануть головой, чтобы не только восстановить равновесие с минувшею секундой, но и взять аванс у грядущих минут неизбежного и не слишком эстетичного обсыхания и расчёсывания. И в этот момент она поистине прекрасна. Она точно знает об этом, поскольку именно это мгновение не просто воспето фотографами – оно стало культурным штампом, чуть ли не кичем. Наподобие той разнесчастной пальмочки на лазурном бережку, растасканной на цитаты по буклетам турагентств. И, тем не менее, никто не станет задумываться над схематичностью своих движений в такой момент. Никто не постесняется поймать его объективом фотокамеры, если сможет. И, конечно же, никто не посмеет отрицать сочную выразительность запечатлённого результата, ибо по интенсивности своей она сродни эстетическому оргазму.
Волосы Вероники
Волосы Вероники
Волосы Вероники размётаны ореолом:
Взгляд красотой пленяя, её коронует вода.
Но юность её не вечна, Вероники не станет скоро.
А жертва её созвездием останется навсегда.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Тропикана»
Волосы Вероники вознесены к звёздам не потому, что были прекрасны. Имя Вероники мы знаем не потому, что его носила царица. С вечностью их сдружила сама Вероника – не совершенством тела и не титулованным положением, а красотой поступка. Волосы стали её языком в разговоре с небом. Подспудно об этом известно каждому, ибо история стала мифом. Но не всякий осознаёт, что из-за этого пышные женские волосы теперь сочтены достойными восхищения. И потому принимает формы кокетства, вдохновлённые мифом, за личное открытие. Вода сконцентрирует силу этого впечатления, отяжеляя волосы. Движение придаёт ему форму. Искусство фотографии дарует мгновение наивысшей концентрации зрителю. Гармония торжествует. Вероника вздыхает свободно.
Тонкое чувство
Где тонко, там и рвётся.
Народная примета
Удивительны дела и помыслы твои, человек. Особенно, с учётом того, что Господни пути – неисповедимы. Сладостны мечты твои, человече, планы тебя окрыляют; воплощение же их – удручает. Когда же ты счастлив – приближаясь к цели или достигая её? Поначалу кажется, что к целям своим стремишься ты, видя в их достижении счастье. На деле же выходит, что счастлив ты был, только пока была у тебя цель, пока было, чего ради барахтаться. А как только цель переселилась из будущего в прошлое – вот и некуда идти тебе больше, и желать тебе нечего. Обращаешь ты взор свой назад, на дела свои, человече, и обращаешься соляным столбом, холмиком с камушком, ибо незачем тебе больше небо коптить.
Кто заметил такое в себе или в других – ищут иного оправдания сердцебиению своему. В тонком чувстве любви себя ищут. Любовь-то – она ведь чем хороша? Многоликостью форм, бесконечностью сочетаний, сладостью мук. Любовь-песня. Любовь-жертвенность. Любовь-защита. Любовь-милосердие. Любовь-страсть. Любовь во имя. Любовь вопреки. Любовь от сердца. Любовь от разума. Любовь тела. Любовь духа. К солнцу любовь. К жизни. К ребёнку. К дереву. К реке. К творчеству. К созиданию. К мужчине. К женщине. К родителям. К Богу. К земле. К морю. К тебе. Ко мне… К себе любви только вот не бывает. Потому что любовь – она всегда наружу лучится, и греет душу только своим отражением. Если же внутрь её направить – сожжёт, только и всего.
Кто этого не знает, тому любовь непонятной кажется, и опасной. «Тонкое чувство», – говорят они. Не понимают. Не разбираются. Боятся его и сторонятся. Тонкое чувство любовь – потому что несъедобно. Нельзя его в рот положить, пережевать, проглотить и насытиться. А если человеку сызмальства в башку вдолбили, что он только жрать рождён – так любовь ему не по зубам окажется, подавится он ею, искалечится. А кому ж умирать непонятно за что захочется? Вот и живут такие долго-долго, сердце своё от растраты оберегают, и всё ждут, что придёт к ним однажды любовь, и накормит их досыта счастьем. И ничего с них за то не потребует. Тонкое чувство.
Тонкое чувство
Тонкое чувство
Любви ценней её предвосхищенье
Любому, кто надеждою томим:
Не оставляй же нас, прекрасное томленье,
Мы счастливы страданием своим!
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «***»
Любовь живёт в сердце, а в мир выглядывает через глаза. Если любовь раздеть, ей не стыдно – она от этого только краше делается. Потому что глаза остаются теми же, что и были, не на них одежда была. А вот в иные глаза и при одетом теле смотреть неловко – наглые, жадные, бесстыжие, продажные глаза бывают; колкие, злые, властные бывают глаза; едкие, больные, мёртвые глаза бывают. У шлюх, у политиков, подлецов да стяжателей тоже глаза ведь есть. Только ничего из них не выглядывает. Потому что не глаза то, а просто глазные яблоки, стекловидные тела да роговицы с хрусталиками. И безоружны те яблоки перед страшною тайной тонкого чувства. А потому и рвётся у них всё, что тонко: горечь ненужных побед обессмысливает им прожитое – безвозвратно.
Митохондриальная Ева
Сын, мною порождённый, всечасно ждёт меня, а если я не приду, он перестанет быть.
. .
Есть некая таинственная связь между вопросом о смысле жизни и библейскими намёками на одиночество Бога. К первому относятся не только терзания о бренности существования и недоумение из области «За что мне это?», но и парадоксы восприятия пространства и времени, и подвижничество, и экстрим, и наркотическая бездна, и революции, а также обычные стяжательство, излишества и подлость – человек просто не знает, на что употребить себя. Из разряда второго – не только легенда о сотворении мира и недвусмысленный мотив Господа, побудивший его к сотворению Евы (дабы уберечь Адама от одиночества), но и самая загадочная фраза всех времён и народов «Вначале было слово», и довольно странные представления о райских кущах и досуге Всевышнего, внемлющего хвалам ангелов и праведников в свой адрес, и удивительный повод для изгнания первых людей из райского сада, согрешивших познанием. Эта связь проявляется в том, что, отправляясь разгадывать секреты бытия в противоположные стороны – вовне или внутрь себя – ищущие человеческие умы всё равно встречаются в запредельном, на обратной стороне сферы, не видимой глазу, там, где люди ходят вверх ногами.
Представить себя бессмертным, обречённым на вечность, также невозможно, как осознать свою абсолютную конечность. Мозг пасует пред такой перспективой. Представить себя всемогущим Богом, не имеющим ни одного неудовлетворённого желания? Не наделённым возможностью хотеть и в вечности пребывающим под гимны в свою честь? Или вообразить себя слоняющимся по райским садам без всякой возможности к чему-то стремиться – в награду за праведную, и навсегда уже недоступную земную жизнь? Что бы вы сделали на месте Всемогущего, чтобы от такой безысходности не уничтожить самого себя? Выход только один: создать Другого по образу и подобию своему, открыть ему познание добра и зла и наделить его свободой выбора между тем и другим. Только при таких условиях с Другим возможно общение, с порождаемыми этим общением разочарованием и надеждою, единением и непримиримостью, обидами и прощением, открытиями и размышлениями, – с любовью и ненавистью, наконец. И в том общении – единственное спасение от приторной райской медоточивости и пресной бессмысленности собственного всемогущества.
А после сотворения из этих соображений собеседника, Господа встретила и первая неожиданность – первая в череде грядущей бесконечности неожиданностей, к которой Он подспудно и стремился. Эта неожиданность состояла в том, что общения с Адамом не вышло, ибо человек был сотворён во имя общения, а Бог – не был, ибо человек ещё не ведал ни добра, ни зла, а невинным Богу был неинтересен, как неинтересны были в постоянстве своём ангелы. И, принимая на себя роль зрителя начавшегося спектакля и вершителя судеб, Господь создал человеку пару – из ребра адамова вышла Ева, с тем чтобы скрасить человеку одиночество, вместе пасть с ним во грехе познания и вместе пойти через тернии в вечном стремлении к недостижимому совершенству. К тому совершенству, от которого бежал Господь, сотворив себе собеседника. И от которого убережёт Он и человека, отныне и присно.
Вот почему нераскрываема загадка смысла жизни, вот почему мозг пасует перед её пониманием! Потому только, что это уравнение не имеет решения, ибо решение не распространяется за пределы процесса его обдумывания. Смысл жизни – в стремлении к заведомо недостижимому совершенству, достижение которого аннулировало бы её смысл. Вот почему от открытия , породнившей всех женщин на планете, так веет умиротворением страждущих: кажется, роль Евы, как прародительницы рода человеческого, не исчерпывается одним лишь плодом познания. Ева – замок в той двери, за которой ведётся игра в несовершенство Бога, и ключ к которому Всевышний так искусно выточил в виде своего несостоявшегося собеседника.
Митохондриальная Ева
Митохондриальная Ева
Сто сорок тысяч лет назад она жила на свете,
И у детей её детей с тех пор рождались дети.
Пусть кто-то в небеса глядит, а кто-то землю роет,
Она одна нас всех роднит – и трусов, и героев.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «В парке Триасового периода»
Бог обрёл смысл своего существования, только лишив себя всемогущества, ведь смысл – это единственное, чего ему недоставало прежде. И этим же Он отнял смысл у творения своего: дав нам возможность преподносить Ему сюрпризы, он обрёк нас на вечное и неизбывное стремление к всемогуществу, которое всегда будет для человека бесконечной дорогой к совершенству, недостижимым горизонтом ограничивающему собой круг познания. У нас есть цель, и её смысл – в движении к цели. Благодаря чему и у Бога теперь есть смысл: победив своё одиночество и отказавшись от всемогущества, Он стал участником игры в Своё несовершенство, зрителем и режиссёром спектакля по имени Жизнь. Вот почему, оказывается, мы с Ним нужны друг другу.
Нежность прошлого
Весь их мир постоянной спешки, постоянных заумных разговоров, вечного недовольства и озабоченности, весь этот внечувственный мир, где презирают ясное, где радуются только непонятному, где люди забыли, что они мужчины и женщины, – всё это было далеко-далеко...
. .
Раньше воздух был чище, хлеб вкуснее, а женщины – красивее. В прошлом всё было по-другому, вздыхают старики. Всё было чище, светлее, искреннее. Солнце сияло ласково, вода в реке была прозрачной и колбаса пахла мясом. Всё было настоящее, сокрушаются они. И отчасти они правы: теперь всё какое-то пластиковое, это действительно так. Вокруг – сплошные суррогаты. Вместо макарон – растворимая лапша, вместо пляжа – солярий, вместо таинственной кудрявости – презентативный бикини-дазайн. Конечно, они правы: со всех сторон в мозг ломится сумасшедшая еда и лезут какие-то ненужные безумные предметы, которые надо успеть потребить в бешеном темпе. В себе с удивлением обнаруживаются невиданные доселе насущные потребности, без которых человек превращается в овощ. Кстати, об овощах: таинственные невидимые враги окружают со всех сторон: генно модифицированные организмы, вертикаль с мигалками, диоксиды с нитратами, платное среднее образование, кредитная кабала, излучения с видеонаблюдениями и страх потерять что-нибудь важное (здоровье, работу, фигуру, телефон) или даже неважное (совесть, такт, вкус). Ежедневная борьба с призраками: против коррупции, за модернизацию, как дать, чтоб взяли, как взять, чтоб не посадили, как не попасть в психушку, где добыть ещё денег). И так далее, и так далее. Действительность и в самом деле ужасна. Настоящее невменяемо, считают старики. И они почти правы. Но – не во всём.
Ведь прошлое, которым они живы, которым питаются, в котором черпают свою куцую жизненную энергию, за которое цепляются изо всех своих иссякающих сил, это прошлое на самом деле не было столь прекрасным. Там, за пределами лет, остались свои проблемы, которые не есть основа человеческой памяти, ибо думы о былых поражениях способны свести в могилу, но мысли о победах – от неё уберечь. Прошлое видится через этот оберегающий фильтр всеми, у кого оно есть. А ещё, особенно если это отдалённое прошлое, оно ощущается истинным раем, поскольку переживалось молодыми и здоровыми людьми. Которые бежали вприпрыжку просто от избытка сил, влюблялись без ума от свежести сердца и восхищались закатами от новизны ощущений. Их органы чувств работали на все сто, даря свидание с миром во всей его полноте. И это чистая правда: прошлое прекрасно – если принять во внимание субъективность восприятия действительности. Оно прекрасно только в силу того, что ощущалось прекрасными юными созданиями, а не сгорбленными болезненными ворчунами – в качестве настоящего.
Зато теперь, пытаясь проникнуться непостижимой тайной утраченного рая, жители нынешнего пластикового мира с недоумением и недоверием вертят в руках поблёкшие фотографии, всматриваются в паутину трещин на живописных полотнах, с усмешкой бросают взгляд на чёрно-белое лилипутовое стрекотание первых кинохроник… Им не понять, что же прекрасного в этом искусственном прошлом, даже не пытающемся выдать себя за правду, подчёркнуто ирреальном. Да и какой смысл судить об этом забытом мире мерками потребителя, убеждённого, что красота эквивалентна способности заместить реальность: мол, чем труднее отличить вымысел от правды, тем ценнее творение. Никакого.
Но есть в этом непостижимом ретро одна черта, из-за которой никто и никогда не сможет отвязаться от него. По крайней мере, до тех пор, пока человечество окончательно не переселится в свои системные блоки, ноутбуки и смартфоны, потеряв всякую связь с реальностью. Эта черта – искренность. Искренность, недоступная суррогатному мировоззрению. Искренность, которую нельзя сымитировать, как нельзя соврать правду, зажечь воду или родиться обратно. Эту искренность можно обнаружить по-разному. Например, в движениях совести. В способности жертвовать собой. Или в нежности. Ведь нежность в современном мире вообще, и в искусстве в частности – это неясный туман, умильные мордочки, романтические обводы, а то и вовсе катастрофически бессильные смайлики или минет в качестве высшей формы доверия. В общем, любой околокультурный мусор, свидетельствующий лишь о том, что нежность утрачена. А ведь она – величайшее достояние прошлого. И потому её редкие проблески в современном изобразительном искусстве приходится превозносить – из опасения потерять.
Нежность прошлого
Нежность прошлого
О прошлом ли светла твоя печаль,
О нежности ль, оставшейся в минувшем…
За ретушь памяти и нежности не жаль,
За сладость грёз – и прошлого не нужно.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Купание. 1»
Секрет притягательности этого изображения – в стилизованной нежности. Намеренное искажение цветов, характерное для убогой в техническом отношении, но искренней в отношении чувства, ретуши фотографий прошлого. Неестественно-ядовито расцвечены и розовость ткани, и зелень воды, и даже бледность тел – натянуто-пятниста, выстроена на нарочито грубом контрасте коричневого и белого. Необычайно узкий для современной фотографии фокус: резкостью наделены лишь персонажи, а пейзаж намеренно размыт. Благодаря этому обводы человеческих фигур излишне контрастны, что придаёт им прямо открыточную плоскость. Но все эти стилистические изыски – лишь для того, чтобы подчеркнуть её величество Нежность, рождаемую каждым жестом юных купальщиц. И нежность эта чиста, поскольку стилизация под ручную фотографическую ретушь наделила их непосредственностью, которая блестяще выступила в роли искренности. Нежность прошлого врывается в восприятие зрителя и шепчет безмолвными устами художника: мы молоды, пока живём настоящим.
Танец скорпиона
Было время, когда я думала, что при должном усердии из вас ещё можно вылепить нечто достойное. Но оказывается, вы совершенно безнадёжны.
У членистоногих, древнейших обитателей суши, распространена такая традиция: празднуя только что состоявшееся соитие, самка закусывает своим партнёром. Когда подобное происходит у скорпионов, прежде чем приступить к трапезе, будущая мамаша сначала обездвиживает своего партнёра свойственным ей от природы способом – жалит. И уже затем использует его в качестве праздничного блюда. Как ни отвратительна эта привычка с точки зрения таких одухотворённых существ, как люди, им всё-таки не следует забывать, что сами они родом из тех же глубин. И как вид, они ещё младенцы, по сравнению с возрастом этого не слишком красивого обычая. Получается, что, толком не успев освободиться от хвоста, человек упорно пытается откреститься от инстинкта, которым жил, возможно, всегда.
Инстинкт претит нам, поскольку не так давно (в исторической перспективе), мы подписали общественный договор, согласно которому распределили социальные роли между мужчиной и женщиной. Тот договор подписан кровью и закреплён печатью Бога. Его называют по-разному: скрижалями Моисея, Упанишадами, Каббалой – это не столь важно. Главное, что с этих пор Она – в муках рождает, а Он – в поту и крови добывает. Согласно этому установлению, люди предъявляют права друг на друга, принимая на себя обязанности следовать ему. Так, мужчина, возлагая ладонь на левую грудь женщины, заявляет: «Моё». Так, женщина, принимая мужское семя в лоно своё, отвечает: «Твоё». И разница между этими позициями в том, что мужчина до сих пор обманывает себя, и, судя по всему, обманываться рад. А женщина, намеренно потворствуя удовлетворению мужского самолюбия и страсти, прекрасно отдаёт себе отчёт в том, под чью дудку идёт этот танец. Так, исподволь, она съедает своего спутника, обездвижив его умело сотканными иллюзиями.
Поэтому там, где есть двое, обнаруживается и укол жала. Этот яд изысканно обставлен общественными установлениями, новыми традициями и строгими законами. И мужчина, попадая в эти сети, проводит жизнь, разрываемый разнонаправленными силами, одинаково могущественными и принципиально непримиримыми. Если женщина всем своим существом обращена к домашнему очагу, всё делает во имя его поддержания, и во всём, что её окружает, находит опору и основание своей правоте, то мужчина, порабощённый своей любовью, не перестаёт при этом оставаться нацеленным на внешние достижения. И неважно, к чему он тяготеет: к овладению ли себе подобными, к материальной ли свободе, к творческому экстазу, экстремальным ощущениям или беспечному качанию на ветке – в этом списке не будет семейного очага, ибо мужское начало реализуется не в любви, не в детях и не в доме на земле. Мужское начало есть ритуальный танец вокруг жертвенного костра общественных установлений. А жертвами на том пламени – оттанцевавшие своё отцы семейств, слишком рано покидающие эту жизнь, так и не поняв, что были всего лишь яством на праздничном столе своих спутниц.
Танец скорпиона
Танец скорпиона
Любовный танец – это ритуал,
Одобренный традициями рода,
Чтоб каждый, кто свободу потерял,
Знал: женщина – и есть его свобода.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «u n i t a s»
Отточенная чёткость линий, выверенные цветовые переходы, просчитанные до микрона соотношения пропорций, тщательная проработка каждой детали, едва заметная фактурность фильтра – всё это приближает конечный результат работы фотографа к статусу живописи. И эта безупречная техника картины как нельзя лучше позволила воплотить её художественную идею – от скорпионьих поз с хвостом-жалом, до хищных языков с экстатическим ослеплением, от чешуи татуированной до зонтика коктейльного, от волн песка и мёртвых веток до рубленых краёв и отуманенных засветлений – такой предстала грация любовного танца скорпиона, который способен существовать лишь в силу привычки жалить себя самого, с тем чтобы умирать и снова возрождаться, во веки веков.
Квартет в ванной
Как положить жирафа в коробку? Открыть коробку, положить жирафа, закрыть коробку. А как положить в коробку бегемота? Неправильно. Нужно открыть коробку, достать оттуда жирафа, положить бегемота, закрыть коробку.
Детская шутка.
Человеческое тело – незаменимый материал для фотографа. Особенно, когда тел много, а фотограф – один. Тогда, при определённой фантазии, он сможет сотворить из этого материала нематериальные композиции, пленяющие смелостью решений.
…Кто бы подумал, что четыре девушки смогут уместиться в одной ванной, да ещё и будут выглядеть при этом художественно, обворожительно и где-то даже демонически? Оказалось – смогут. Похоже, что и сам фотограф не ожидал от своей идеи таких возможностей, более того, был ошеломлён увиденным, потрясён своей прозорливостью и в результате включил в композицию даже собственные ноги, чтобы подчеркнуть бесценную роль автора в достижении результата.
Четверо в одной ванной, не считая фотографа. Но почему при всей комичности этих слов работа не выглядит смешной или нелепой? Почему она смотрится, она цепляет, она удалась? В чём секрет? Причин тому несколько, и вот некоторые из них. Композиционно расположение тел выглядит хорошо продуманным, не случайным. Общий вид изображённого хорошо передаёт глубинную женскую сущность, и выражается это в том, что в такой тесноте и сплетении членов фигуры смотрятся, как единый организм, Лернейская гидра, медуза Горгона, шестирукая буддийская богиня Тара. Головы наклонены в разные стороны – как у соцветия из четырёх цветов. Груди не случайно прикрыты руками, а волосы собраны, – никакого эротизма, ведь он только обещан зрителю. Обещан вкрадывающимися в рамку кадра мужскими ногами – разве это не находка? Взгляды моделей устремлены в объектив – от четырёх пар глаз нельзя оторваться. Отсутствие цвета – ключ к разгадке. Фотография не просто чёрно-белая. Она нарочито зерниста и утончённо затемнена. Ей хорошо, ей необходимо быть уплотнённой, сконцентрированной, лаконичной – она близка к совершенству, ибо бессовестно жонглирует документальностью, ловко имитируя факт.
Квартет в ванной
Квартет в ванной
Их четверо, но каждая вольна
Четырёхкратно женственность умножить
Сознанием того, что рождена
В квартете соло исполнять одна,
С оркестром тел соприкасаясь кожей.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «...сборная четверка по Bobsleigh»
И ещё об одном маленьком секрете фотографа необходимо упомянуть. В этой ванной сегодня происходят неоднозначные события: автор работы умудрился размыть возраст его участниц по воображению зрителя. Неминуемое подозрение, что перед нами несовершеннолетие, пестуется его искусной рукой намеренно. Ведь это придаёт развратную пикантность снимку. А достигается эффект сочетанием эмбриональных поз с ракурсом съёмки: головы моделей заметно ближе к объективу, чем их тела, от чего последние кажутся маленькими, недоразвитыми, детскими. Безусловно, волосатые ноги автора оттеняют эту детскость, как в своё время оттенялась женственность жён Синей Бороды и беззащитность кукол Карабаса Барабаса. Квартет в ванной зазвучал, спасибо за внимание.
Стеклянная волна
Если рассматривать сегодняшнюю фотоработу в ключе известной мысли о трёх бесконечных действиях, то её притягательность хорошо объяснима. Мысль эта состоит в следующем. Можно до бесконечности смотреть только на три явления: на воду, на огонь и на то, как другие работают. При всей шутливости тона, это замечание бьёт прямо в точку, когда требуется объяснение обаяния многих художественных изображений. Например, сегодняшняя наша купальщица, входящая в морскую волну, запрокинувшая руки, поправляющая волосы, наклонившая голову, обнажающая спину, орошаемая брызгами, облизываемая морем. О, как эротичен этот кадр, при всей его невинности! И, отвечая на вопрос: «Почему?», просто обозначим здесь воду, огонь и то, как другие работают. Тогда всё станет понятно.
Вода тут самый очевидный элемент, поскольку на снимке изображено море. Вода представлена прямыми и косвенными элементами во всём своём многообразии. Это изгиб волны, обратившийся вожделеющим языком, слизнувшим на глазах у зрителя женскую грудь, но подаривший нам в обмен на такое своё завоевание намёк на возбуждение. Это пена и блики, свидетельствующие о движении (не забудем, что волны движутся в возвратно-поступательном направлении, аки поршень вселенского насоса). В соединении с персонажем картины такая возвратность-поступательность обретает черты скабрёзного намёка. Это брызги, разлетающиеся от удара волны о грудь, назад – смиренными шариками, вперёд – многозначительными струйками. Это капли на плечах и спине, и мокрые волосы. Это эротическая полупрозрачность словно застывшей, остекленевшей массы волны. Это, наконец, многообещающая белёсая размытость горизонта. На воду можно смотреть бесконечно.
Огонь – это страсть, порождаемая водою в соединении с моделью. В силу обозначенной водой эротичности эффект сладострастия разжигается и в душе зрителя. Мужчины завидуют волне, а женщины – модели. И жар эротизма проявляется здесь в том, что и тем, и другим хочется оказаться там, им нужно туда, им важно разделить физические ощущения, подразумеваемые изображением. И конечно, смотреть на этот огонь всегда, до бесконечности.
А о том, как другие работают, приходит мысль каждому, кто держал в руках фотоаппарат и имеет опыт тщетного отлавливания удачных моментов для съёмки. Ведь фотография – это искусство момента, в отличие от живописи. И половина успеха удачной фотосъёмки состоит в умении (или везении?) поймать этот момент, сделав долю секунды достоянием вечности. Как автору этой фотографии удалось выловить такое мгновение? Изгибы женской фигуры и морской волны в таком дивном, идеальном сочетании, что сдвинься это соотношение хоть на миллиметр, гармония разрушится, и очарование кадра испарится. Профессиональная зависть – вот составляющая третьего элемента. Чувство непреходящее и достойное – для многих – вечного созерцания.
И вот, когда все три бесконечных действия сливаются в одно-единственное мгновение, мы говорим: браво, автор! Но как же, всё-таки, редко из мириадов секунд фотосъёмки выпадает именно та, которую так важно не упустить. Возможно, именно в этом и ценность большинства художественных фотографий.
Стеклянная волна
Стеклянная волна
Мгновение, застыв на полпути,
Остекленев, обволокло влеченье –
Волна волнует нам воображенье,
Волнуя нежность девичьей груди.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «AMAZING»
Для полноты картины осталось упомянуть о главном – о художественной ценности изображения. Которая, как уже не раз отмечалось на этих страницах, основывается на сотворчестве зрителя. В данном случае оно налицо: изображение динамично, оно движется, оно живое. Домысливая скрытое от глаз и увлекаясь движением воды, зритель подпадает под колдовство главного качества искусства – сопричастности. Вода здесь дышит. Тело – намекает. И даже стекло здесь живо движется вдоль каждого изгиба тела. Не окунуться с головой сюда просто невозможно. Ну, чем не стеклянная волна?
Беззащитность
Большинству проживающих в умеренном континентальном климате, например, в России, и в голову не придёт провести ночь на улице – не побродить, а именно переночевать. Люди не знают, как это сделать даже в городе и даже летом (разве что перебравшие), не говоря уже об осеннем лесе, например. Трудно себе вообразить, что будет с горожанами, если вдруг пропадёт электричество, тепло, вода. То есть, неожиданно и насовсем, без перспектив на возвращение. Наверное, случится страшное: дикость, мародёрство, убийства и людоедство. Потом – комендантский час, толпы беженцев и диктатура. И всё только потому, что человек беззащитен физически и дик социально. Голый безоружный человек в объятиях природы беспомощен: ему способна навредить любая козявка, в то время как сам он не сможет убить даже зайца. И потому-то обнажённое тело на лоне природы столь символично. Если это тело, конечно, изображено в художественной, а не порнографической манере.
Где-то в 70-80-х г.г. прошлого века в СССР попадался журнал под названием «Фотография в США». Сейчас уже невозможно вспомнить, было ли это периодическое издание или просто книга. Он содержал удивительно яркие и техничные для своего времени снимки: капля молока, разбивающаяся в корону на красной скатерти, регбисты в полёте за продолговатым мячом… А на одной из последних страниц был напечатан чёрно-белый снимок, по художественной силе превосходящий все остальные, действительно очень интересные работы. Там, посреди леса, в листьях папоротника лежал обнажённый ребёнок, девочка лет трёх или пяти. Она лежала на животе, и зрителю были видны лишь её спина и волосы. Поражало чувство беззащитности, которое буквально кричало из этого снимка.
С тех пор прошло много лет, и за это время подобная трактовка обнажённой натуры встречалась крайне редко. Почти каждый художник или фотограф, помещающий свою модель в объятия дикой природы, стремится подчеркнуть её, модели, эротизм: мелькнуть соском или лобком, приманивая взгляд зрителя совсем не тем, чем следовало бы. В погоне за дешёвыми утилитарными решениями художники забывают об истиной силе художественного, рождающейся на контрасте гладкости кожи и – грубости коры, корней и земли. Для них природа – лишь фон для половых органов, никак с телом не связанный. И в этом их трагическая ошибка: субретка в постельной позе, место которой на диване или на сцене, попала у них на свежий воздух, и оттого природа выглядит лишь ширмой на фоне эротики.
Истинная сила такой композиции проявится лишь тогда, когда всякий эротизм будет намеренно вычеркнут из полотна. Только тогда картина заиграет трагическими красками и пленит зрителя по-настоящему. Но для этого художнику придётся отказать себе в соблазне эротического обжорства, а сосредоточится на пейзаже и гармонии.
Беззащитность
Беззащитность
Туманом опровергнут горизонт.
Осеннее безмолвие нечётко.
Застыла нимфой ты над гладью вод.
За утро сизое не шелохнулась лодка.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Тишина»
Величественное спокойствие воды на этом снимке невероятно выразительно. Туман навевает таинственности. Поза модели беспомощна. И не задуматься над тем, что же произошло, просто невозможно. Отказ от эротизма открыл дорогу сюжетности и подчеркнул гармонию пейзажа. Теперь природа перестала быть ширмой, превратившись в персонажа загадочной истории, события которой зритель домысливает сам.
Момент сомнения
Как свидетельствовал Пеон Амафунтский, критская принцесса Ариадна полюбила героя Тесея, когда тот вознамерился спасти Афины от ужасного Минотавра, человека с головой быка, того, что получал от Афин ежегодную страшную жертву о семи юношах и семи невинных девушках. Они пропадали бесследно в каменном лабиринте, где жил Минотавр, и никто из них ещё никогда не возвращался обратно. По наущению Дедала, строителя лабиринта, Ариадна вручила Тесею клубок ниток, чтобы тот не заблудился, возвращаясь с победой. Так и вышло: по нити Ариадны Тесей вернулся, убив Минотавра, и сбежал с Крита, осеменив принцессу и оставив её умирать от родов обесчещенной. Другие авторы (Гомер, Нестор, Стефан Византийский и Нонн Панополитанский), каждый – по-своему, наделяют Ариадну иною судьбой, но всегда – печальным и бесславным концом. Но почему?
В классической живописи образ Ариадны предстаёт исполненным романтики: самоотверженная любовь, изобретательность и возвышающие страдания несправедливо покинутой свойственны ей, независимо от вариантов завершения судьбы. Но почему-то никто из классиков не задумался над тем, что роковой поступок этой женщины, протянувшей клубок ниток Тесею, должен был как-то кольнуть её сердце. И уж тем более никто не вспоминает о том, что страшный Минотравр, продукт бесовского соития царицы Пасифаи с быком, был единоутробным братом Ариадны, и оба эти персонажа вышли из одного чрева. А значит, протянув клубок Тесею, несчастная была уже готова к возмездию судьбы за свою братоубийственную любовь.
Теперь, когда она присела над поверженным чудовищем, над телом мёртвого брата, он для неё – невинная жертва природного своего безобразия, знак близкого конца и вечное проклятие. Поджав под себя ноги, обнимая колени мёртвыми руками, лежит он, посеревший, на ледяном полу, убитый склонившейся над ним родной сестрой – и даже не за то, что родился уродом, а потому лишь, что выбрала она не его. Выразительность такого момента по силам только классицизму.
Ариадна
Ариадна
Брат и сестра, Ариадна и Минотавр, вместе росли, хоть и разными были во всём.
Тайно встречались они в лабиринте на Крите, ночи и дни напролёт проводили вдвоём.
Но красоте и уродству не суждено быть друзьями: красною нитью разлука струится по серым камням.
Тихо прощается с братом своим Ариадна. Скоро Тесей долгожданный её заберёт к облакам.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Ариадна»
Конечно, это полотно технически совершенно и выполнено по канонам классицизма, приличествующего случаю. Приметы стиля здесь во всём: от выщерблены на камне до скорбной фигуры на заднем плане. И удивительная по началу безучастность, даже умиротворённость лица Ариадны, медитативное спокойствие её позы и жеста вполне объяснимы: не она – главный персонаж этой картины. Не Ариадна, но поверженный Минотавр, который, умерев, вдруг обнаружил в себе человеческое. И Ариадна, приложив ладонь к его спине, ищет биения сердца, в тайной надежде, что это не смерть избавила брата от животного. Но сердце его молчит, нет биения под тёплой её ладонью. Брат мёртв, и тень сомнения сейчас кольнёт Ариадну. Сейчас, лишь только откроет она глаза и увидит красную нить. Момент сомнения мимолётен, но и его мимолётности достаточно, чтобы миф состоялся и зажил в веках.
Обрубил на корню
Мерой ценности любого достижения является его трудоёмкость. Получить пятёрку в школе труднее, чем тройку: за пятёркой больше труда, путь к ней труднее и дольше. Но такие достижения доступны всем. Высокая зарплата престижнее низкой: достичь её сложнее, она требует куда больших усилий, самоорганизации, трезвости ума. Эти достижения уже доступны немногим. Получить Нобелевскую премию по литературе способны единицы, по отношению к числу жителей планеты – ничтожный процент, почти ноль. Это достижение высшей пробы, теоретический идеал, эталон: такое средоточие таланта и трудоёмкость на уровне самоотречения, да ещё и стечение обстоятельств для их счастливого соединения – чрезвычайно редки. Но эти примеры у всех перед глазами, и в этом их вдохновляющая сила: действуй и достигай!
Казалось бы, сказанное – такая очевидная банальность, что перейти от нее к художественной ценности какого-либо изображения не получится. Как бы не так! Зависимость тут прямая, если изображение послужит юмористической иллюстрацией к удивительному факту: оказывается, не все люди знают об этой мере – мере ценности достижений. Самый простой пример – это поэты и писатели, которые рвутся быть опубликованными в литературном журнале, получают отказ в публикации и в ответ на это начинают качать права. Аргументация таких несправедливо обиженных персонажей сводится к наличию своих публикаций в уважаемых изданиях, победам в престижных литературных конкурсах и отзывам восторженных читателей. «Как Вы могли отказать мне в публикации?!» – возмущаются они, сыпля такими аргументами и не отдавая себе отчета в нелепости своей позиции.
Ведь такое поведение равносильно тому, как если бы ученик, спасаясь от тройки, апеллировал к своим пятёркам по другим предметам. Как если бы свежепринятый на работу менеджер заявил о своих претензиях на высокую зарплату на том основании, что на предыдущем месте работы ему хорошо платили. Как если бы писатель, борющийся за литературную премию, представил бы конкурсной комиссии не своё произведение, а подшивку с дипломами и грамотами. Подобная нелепость невозможна, но почему же некоторые авторы этого не понимают? Более того, всякая болезненная реакция на критику есть, по большому счёту, проявление той же проблемы: люди пытаются подменить ценность очередного достижения прежними успехами.
Пройти отбор редакции журнала и опубликовать там своё стихотворение или фотографию – это достижение. Возмущаться отказом и пытаться обосновать ценность отвергнутого произведения прежними успехами – глупо и смешно. Это означает, что автор не понимает простой вещи: в журнал, не принимающий во внимание художественную ценность произведения, не было бы и смысла обращаться. Публикация в нём просто выпала бы из сферы достижений. А потому отказ реактора, зарубившего на корню незрелые творческие потуги – только благо для автора, а вовсе не топор судьбы.
Топор судьбы
Топор судьбы
Отказ редактора ударом топора
Отсёк интимное, бесценное, живое!
И автор безутешен до утра:
Был гений – евнух стал, перенеся такое.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Топор судьбы»
У каждого есть свой сегодняшний потолок. Чтобы перейти на следующую ступень, поднять свою планку, нужно испытать себя. Узнать, не скрыт ли под личиной гения творческий импотент, очень просто: нужно заглянуть на следующий уровень, сунуть туда палец и посмотреть на свою реакцию от ожога. Если быстро заживает и обрастает новым мясом, да ещё получше прежнего – можно двигаться дальше. Если на ожоги началась аллергия по имени гордыня – придётся её вылечить, иначе так и останешься там, где стоишь.