Хомоцентрическая система
Всё во имя человека, всё для блага человека!
Советский лозунг
Коммунизм какое-то время маячил перед человечеством на горизонте и уже казался реальным, но так и остался сказкой. Не дотянули. Слишком слаба оказалась сущность человеческая, что называется, на передок. Всё ей хлеба и зрелищ подавай, да так, чтоб ничего за это не надо было делать. И до того сильно жаждет человек халявы, что готов ради неё и унизиться, и претерпеть, и поработиться, и душу продать. До того она ему сладкой кажется, что о цене, за неё уплачиваемой, он уже как-то и не задумывается. И оказывается та цена сплошь и рядом куда больше тех благ, что за неё приобретаются. Много больше, многократно, на много порядков, и вообще несравнимо больше. При таком соотношении, естественно, найдутся и те, кто будет понукать и выдаивать тех, кто понукаем и выдаиваем рад быть. И уж эти-то всё сделают ради того, чтобы и хлеба, и зрелищ халявных у быдла было ровно настолько, чтобы ценить тот хлеб и те зрелища, и бороться за них, и принимать их за благо, и жизнь свою жалкую мерить количеством хлеба и зрелищ, себе позволяемых за всё, что претерпевается.
Незадолго до коммунизма была у человека культура, до культуры – религия, перед религией – таинства, культы, идолища, а перед тем – дубина, меч, камень. Всегда была эта пресловутая карлмарксова дисциплинирующая «надстройка», и в чистом виде, и в разных сочетаниях. Но пришла мечта о коммунизме, и подточила она вековую общественную непримиримость, нарядила жестокую классовость в шутовские демократические и толерантные одежды. Хлеба и зрелищ – для всех, даром! – столько стало, что уж и не перевариваются. Дурную шутку сыграла мечта о всеобщих справедливости и благоденствии, чуть было не ставшая реальностью, со всем человечеством: попал человек в центр мира, да и застрял там. Это называется секуляризованным антропоцентризмом, когда в центре бытия оказывается его величество человек – во всей своей бессмысленности, бесцельности, воинствующей простоте, слабый на передок, почитающий хлеб и зрелища смыслом жизни, а их количество – мерой всему. Человек без религии, нравственности, морали, знаний, культуры, опыта, мыслительных навыков, чувства прекрасного, ответственности, свободы, смысла, без страха и совести – словом, человек без царя в голове.
И всё в этом мире закрутилось вокруг этого – такого! – человека. Всё, что ни делается – делается для его удовольствия, хрюкающей радости, повизгивающего блаженства. Чтобы было ему и тепло, и сытно, и вкусно, и занимательно, и приятно, и не страшно, и чтоб ни о чём не надо было думать… Хорош ли этот мир? Хорош. Прекрасен ли? Прекрасен! Чем же он так хорош и так прекрасен? А тем он хорош и прекрасен, что завершён. Тем, что совершенен. Совершенен, как всё завершённое. Завершён, как всякое совершенство. Никогда ещё человечество не было столь единым в избранной системе ценностей, столь слаженно действующим и столь замкнутым на себя. Наконец-то вызрел в недрах цивилизации её венец – совершенный потребитель. Система эта самодостаточна и выходов вовне – ни в пространстве, ни во времени – не имеет. Вот что такое совершенство: устойчивая, стабильная хомоцентрическая система.
Хомоцентрическая система
Хомоцентрическая система
Мир совершенен и завершён:
Вокруг тебя вращается
Калейдоскопом. А жизнь – лишь сон,
Который теперь не кончается.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Olevka
Название изображения: «Фотография о том, как Сергей Семенов смотрит на Манхеттен из окна отеля Миллениум»
Источник изображения
Блистательный Манхеттен – самый символичный пейзаж, который только можно было придумать для выражения этой идеи. Он, и правда, великолепен. Его геометрическая красота сворачивается вместе с самим пространством и временем вокруг стеклянного ячеистого шара. В окнах-ячейках – центры миров, и каждый из них – главный. Вот центр шара – это уютная комната с ложем и трапезой. Вот центр комнаты – это её владелец. Человек стоит у окна и ненасытно поглощает, впитывает в себя всю красоту мира. И в руках у него – геометрический и смысловой центр композиции – бокал с алкоголем, как символ того самого хлеба, что насыщает плоть, и тех самых зрелищ, что пресыщают все пять органов чувств. Блаженная истома разливается по геометрическому совершенству кадра, в центре которого не могло быть больше ничего, кроме этого всепоглощающего и всё объясняющего символа. Красота и совершенство. Законченность мира. Безнадёжность.
Не стулом единым
Общая скудость повышает значение мелких привилегий.
Джордж Оруэлл. 1984
Художнику, изобличающему социальное зло, приходится ложиться между молотом факта и наковальней фантазии: оставаться творцом, не превращаясь в репортёра, но при этом быть объективным настолько, чтобы внушать доверие и находить понимание. В художественной литературе для решения этой задачи придумали такой жанр, как социальная фантастика (многие произведения Стругацких, например, хорошо вписываются в это определение). Писателю приходится достигать политических целей художественными приёмами, и если последние ему по силам, то первые – достижимы. С художниками и, особенно, с фотографами, сложнее: мельчайшие стилистические нюансы способны мгновенно вызвать ощущение фальши у зрителя. Причём, недовольны будут как те, кто воспринимает работу в качестве факта, так и те, кто готов искать ассоциации в явном вымысле.
Чтобы решить эту проблему, фотографу приходится прибегать к языку аллегории – преподносить художественную идею в формате фактических изображений, катализированных работой с ракурсом, светом, контекстом. Например, избирать объектом художественной работы такие образы, которые не привлекли бы ничьего внимания, если бы автор снимка не указал на них. Присмотришься, и правда: что-то в этом есть. Но что? Если ассоциация слишком глубока, то зритель будет упущен, поскольку в большинстве своём не располагает достаточной эмоциональной свободой для созерцания. Если мелка – то и работу сочтут примитивной. То есть, фотограф вынужден намеренно рассчитывать, какое время зрителю потребуется на возникновение ассоциативных цепочек. На практике предугадать это возможно либо случайно, либо по наитию, на основании немалого опыта. Поэтому удачные фотоработы аллегорического плана кажутся столь редкими.
А ведь это – один из интереснейших аспектов творчества. Представить себе, сколько людей прошло мимо каких-нибудь стульев, расставленных на городской площади для проведения общественного мероприятия, несложно. Но присмотреться к однообразным рядам, ощутить возможность заставить заговорить эти ряды, отыскать её, зафиксировать и преподнести, как открытую книгу, другим, смог лишь кто-то один. Зрителю осталось только прочитать этот код и достичь того единственного состояния, ради которого творит любой художник – катарсиса. Способов прочтения может быть множество, всё зависит от личного культурного опыта, интеллектуального багажа и образа мыслей зрителя (но это только усиливает общую красоту процесса). Вот один из них.
Не стулом единым
Не стулом единым
Кому быть стулом суждено,
Тот стерпит всё, покуда
Вокруг таких, как он, полно,
Но нет таких, кому темно,
И осуждать разрешено
Того, кто верит в чудо.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: eshm
Название изображения: «Серая армия»
Источник изображения
Смысл счастья не в том, чтобы достичь определённого состояния, как думают философы. А в том, чтобы это состояние выгодно отличалось от состояния окружающих, как сообщают художники. Счастье, как и несчастье – категория относительная, а не абсолютная, более того, сравнительная. Если всем вокруг плохо, то пережить страдание можно. Но оно совершенно невыносимо, если соседи устроились лучше. Это и есть социальное зло, изобличаемое в данной работе. Художник утверждает: не стулом единым жив человек. Поэтому так аккуратно слита с горизонтом перспектива бесконечной серой одинаковости. Поэтому центральный элемент композиции возвышается над остальным: на нём уже неудобно сидеть. И поэтому, наверное, его ближайшие соседи так осуждающе отпрянули от нашего сдвоенного героя – он уже не такой как все, ему нужно большего. Он провоцирует других на сравнение и этим ранит самолюбие окружающих. Им было хорошо лишь до тех пор, пока всем было плохо.
Таинство женственности
Не существует критериев, чтобы знать с самого начала, хороша аналогия или плоха, ибо любая вещь напоминает любую другую вещь под определенным углом зрения.
Умберто Эко. Маятник Фуко
Наше мышление структурировано так, что впечатления о мире укладываются в систему восприятия по механизму подобия, как если бы каждый камень, укладываемый в стену, обтачивался по шаблонам тетриса. В этом нет ничего удивительного. Ведь если бы разум вынужден был оперировать элементарными единицами, среди которых нет ни одной идентичной уже известным, то он бы перегорел. Удивительное состоит в другом: те камни, которые не укладываются в шаблоны нашего логического тетриса, отбрасываются в сторону. Те микрочастицы восприятия, что не соответствуют заданным критериям, опускаются разумом, как несуществующие. В результате вокруг возводимого мировоззрения образуются горы мусора, изначально невидимого шлака, и мироздание постепенно начинает напоминать некий террикон, гору шлака вокруг угольной шахты. Здание растёт, мы становимся умнее, опытнее, мудрее, но вместе с ним растёт и пирамида вычеркнутого из восприятия шлака.
Вот почему временами, когда случается увидеть нечто неожиданное или стать участниками событий, к восприятию которых не выработано готовых схем, нас накрывает растерянность, парализует дезориентация, заклинивает в эмоциональный ступор. Результатом такого сбоя может стать прорыв в развитии (шлак обрушается оползнем) или психическая дисфункция (шлак погребает под собой). Поэтому его масса не должна становиться критической: время от времени каждому необходимо переключаться на нечто кардинально отличающееся от привычного, и тем перезагружать систему. Одна из ключевых функций искусства как раз и состоит в том, чтобы предоставить нам такую возможность. Именно для этого мы посещаем театры и музеи, открываем книги и вслушиваемся в симфонии. Те, кто попроще, довольствуются походом по магазинам, отпуском и бутылкой – но смысл действия тот же: мозг должен переключаться.
Но микроуровнем восприятия и житейской перезагрузкой структурирование не ограничивается. Оно распространяется и на более высокий уровень: общечеловеческой культуры, общественных установлений, морально-этических норм. Всё это точно также схематизировано и периодически зашлаковывается. Перезагрузками служат экономические кризисы, войны и революции: человечеству надо периодически выпускать пар, чтобы разглядеть, куда мчится паровоз истории и успеть подстроиться под грядущее. И тогда искусство активно включается в перестройку, выдавая затрещины общественному сознанию, чтобы то вовремя взбодрилось и не подвело в критический момент. Так в своё время расцвела Античность, грянуло Возрождение, вгрызся в сознание безжалостный XX век.
Сегодня под вопросом оказались сами основы бытия: человечество склеивается в информационный улей, и при этом взрывается индивидуалистическим размежеванием. Искусство на этой почве лихорадит, бросает в крайности, бьётся в судорогах. Одновременно наблюдаются невиданные доселе взлёты человеческого гения – и тут же разверзаются невообразимые бездны низости и цинизма. И к тем художникам, которым вдруг удаётся обратить заполонившую сознание товарность бытия простейшими нравственными истинами, спешит удача, и дух времени вкладывает в их руки невероятную силу.
Так, например, торгуя женственностью, современность утратила трепетную глубину этого понятия, выставив на показ «нехилые буфера без диет и тренировок» и всякого рода физиологические тонкости типа менопауз, овуляций и прокладок. Незаметно в общественном сознании женственность растворилась в лавине эпиляций, липоксаций, соблазнительности и чувственности. Никто толком себе уже не представляет, что женственность не имеет ничего общего с сексуальностью, гендерным равноправием, финансовым успехом или конкурсами красоты. Всё это как-то липко и отвратительно перемешалось, превратившись в дурно пахнущую бурую массу неопределённого состава и назначения. Как вдруг посреди этой печальной и безысходной картины выстреливает чьё-то выстраданное откровение (или случайный пассаж – неважно), который не кричит, не заставляет и не обещает сделать всё приятно и задёшево, а просто мягко – так мягко, что этого многие и не заметят – указывает на умопомрачительно простую мысль: а ведь для выражения женственности совсем не обязательно женское (или любое другое) тело.
Таинство женственности
Таинство женственности
Крыши Парижа. Безлюдно. Тихо.
Таинство западных грёз.
Женственный шёпот твой слишком тих, о
Белое Воинство Роз!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Anna Gatling
Название изображения: «Белое Воинство Роз»
Источник изображения
Аналогия с женственностью зиждется в этой работе на тайном союзе монашеской чистоты с безупречным совершенством царского цветка. Женщина, посвятившая себя Богу, вдвойне притягательна, ибо одухотворена, и втройне – когда разделяет своё самоотречение с символом красоты и любви. И если вам до последней секунды не было понятно, что же перед вами изображено, значит, тест на чистоту образности пройден успешно, и теперь предстоит отстоять незапятнанную нежность своего восприятия перед лицом циников, которые решили, что на этой фотографии нет ничего, кроме сложенных зонтиков уснувшего кафе.
Геронтический мир
Детское «мы – вместе» и стариковское «мы – пока вместе» музыкально окрашены, в них слышны зов и призывание, плясовая и полонез. У взрослых другая музыка: лирика и марши.
В.В. Костецкий. Как возможно обаяние старости
Ясно, как апельсин: старики никогда не были детьми.
Рэй Брэдбери. Вино из одуванчиков
Каких-то сто лет назад никто в Европе и понятия не имел о том, что такое детство. Дети воспринимались в качестве недоразвитых взрослых, которых необходимо как можно скорее выдрессировать для включения в социум. А все их отличия от уже развившихся взрослых считались пороком, временным недостатком, болезнью, которые следует преодолеть. Поэтому детей били, насиловали, продавали, уничтожали изнурительной работой, и никто не горевал из-за смерти младенца – не только потому, что младенцы мёрли как мухи, но и потому что пользы от них, как от душевнобольных, неполноценных, уродов – обуза, да и только. Открытием мира детства современная цивилизация обязана благородному Жан-Жаку Руссо, указавшему современникам на удивительную для того времени, и совершенно очевидную для дня сегодняшнего штуку: оказывается, ребёнок устроен не так, как взрослый. Он иначе дышит, видит, чувствует, мыслит. В явлениях и предметах окружающего мира он воспринимает нечто иное, совсем но то, что взрослый. Воспринимает, осознаёт, делает выводы и действует – по иным, чуждым взрослому человеку принципам и мотивам.
Всё это удивительно по двум причинам. Во-первых: каким образом все наши предки, неисчислимая громада поколений, за крохотным исключением последнего века, не замечала столь очевидного факта? А во-вторых, почему никто из взрослых, независимо от того, осведомлён ли он об особости детства или нет, не в состоянии взглянуть на мир глазами ребёнка – и это несмотря на то, что каждый из нас имеет личный исчерпывающий опыт такого восприятия? Это удивительно, ибо необъяснимо. Но есть в мире вещи ещё более занимательные. Если с детством все более-менее разобрались, то со старостью – отнюдь. И вряд ли это случится скоро. Просто потому, что никто не имеет представления о том, чем дышит старик, пока не состарится сам. А состарившись, утратит навык восприятия мира, свойственный взрослому. Вот почему испокон веку и до сих пор старость воспринимается всего лишь увядшей зрелостью, но никак не самодостаточным миром, третьей ипостасью жизненного пути, равноценной детству и зрелости. Точно так же как наши предки не ведали детства, мы сами до сих пор не знаем старости. И старость, этот великий и замкнутый геронтический мир, ещё только предстоит открыть и постичь, если нам дорого самопознание и осмысление своего существования.
А пока что старость для нашего мира – великая тайна. Её очарование неведомо, самодостаточность загадочна и просветление непостижимо. Никто не в состоянии объяснить её магического излучения, одолеть её дряхлую силу и объять её необъятную мудрость. Старость стоит перед лицом смерти, прислушиваясь к себе, на мир же оглядываясь через плечо, ибо мир для неё – воспоминания, а не реальность. И мы, не являющиеся пока стариками, склонны наделять старость чертами детства, всего лишь за неимением точных ассоциаций. Не в силах объяснить поступков и слов стариков, мы снисходительно пожимаем плечами и ставим диагноз: впал в детство. И время, слепой поводырь, ускользает из нашего сознания в этот момент, неподвластное меркам мирской суеты, которую мы привыкли принимать за настоящую жизнь. И нам начинает казаться, что наше суждение – истина, и эта беспочвенная убеждённость в своей правоте обезоруживает нас перед внезапностью собственной старости и отнимает способность осознавать прожитое. И мы боимся её, эту непонятную чуждую старость, и всю свою жизнь сторонимся её, молодимся, бодримся, обманываемся, не ведая мира, на пороге которого топчемся так бестолково, не в силах вырвать себя самих у себя для себя же.
Геронтический мир
Геронтический мир
Украдкой старик на качели присел
И светлой улыбкой лучится:
Он взглядом невидящим время презрел
Затем, чтобы снова родиться.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ольга Безымянная
Название изображения: «Назад в будущее»
Источник изображения
Герой этой картины светел и одухотворён: фотограф уловил его возвышенное излучение, которое теперь, благодаря профессиональной удаче, каждому видно невооружённым глазом. Не будь меж нами этих непонятых существ, этого умиротворяющего буфера жизни – зрелость ослепла бы перед лицом неминуемой смерти, которая в отсутствие старости всегда была бы за дверью. Ослепла бы и обессилела, не удержалась бы на поверхности жизни, иссякла бы вакуумом духа. Но пока старики украдкой присаживаются на карусели, кормят голубей, балуют внуков, да просто греются на солнышке, молчаливо провожая нас, пробегающих мимо, слезящимся взглядом, пока они есть – на внутренней поверхности сознания каждого из нас отпечатывается та великая мощь утешения, что примиряет с неизбежным и наделяет навыком преодоления страданий.
Кремль – маленький!
– Да ведь он голый!
(замечание глупого мальчика)
Ганс Христиан Андерсен.
Новое платье короля
– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви
Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания Матиасом Рустом. Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.
Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».
Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.
Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.
Кремль – маленький!
Кремль – маленький!
Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Сергей Семёнов
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Источник изображения
Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.
Это не макето
Лицом к лицу лица не увидать.
Большое видится на расстоянье.
Сергей Есенин. Письмо к женщине
До чего же ясным представляется мир,
увиденный из темницы!
Умберто Эко. Маятник Фуко
У страсти к минимализму уши растут из детства. Будучи ребёнком, человек не в силах овладеть окружающим миром. Но познавать его как-то надо! Поэтому дети берут в руки куклу, машинку, солдатиков, забираются в песочницу и лепят там «пирожки», строят макеты крепостей и дорог, рисуют увиденное и играют, воображая себя взрослыми, а гору диванных подушек воспринимая «домиком». Проходит время, и юные создания постепенно овладевают рычагами воздействия на обстановку. Кто-то учится манипулировать сначала родителями, а потом и другими людьми, кто-то самоутверждается в агрессии, кому-то открываются таинства кнута и пряника, но почти все выносят из детства моделирование – как образ мышления, как способ постижения взаимосвязей между событиями и явлениями.
Эта привычка к моделированию проявляется в бесконечно разнообразных формах. Обывательское навешивание ярлыков – всего лишь следующая из неё форма схематизации. Поиск математических закономерностей, да и вообще, любые научные изыскания – то же выстраивание макетов, свойственное утилитарному мышлению. И даже художественные сюжеты, классификация культурных явлений, психологическое тестирование, институт жизненных ценностей, религиозные чувства, патриотизм, отношение к деньгам – всё это, в какой-то степени, плоды моделирования, схематизации, упрощения. Не говоря уже о том, что многим удаётся сохранить эту привычку, вынесенную из детства, в буквальных формах. Это и коллекционирование, и конструирование моделей техники, а также изобретательство, педагогика и программирование, писательство, журналистика и веб-мастеринг, профессиональные занятия картографией, архитектурой и дизайном и, наконец, пристрастие к фотографированию, рисованию и скульптуре. В основе всех этих занятий лежит стремление к построению моделей – уменьшенных копий реального мира.
Но в чём отличие модели от реальности? Ведь грань между ними не то что тонка, а в общем-то, едва различима. Мир моделирования на каждом шагу натыкается на совершенно реальные последствия своей активности. Когда военные стратеги размашистым жестом наносят стрелки на карту – они играют, не отдавая себе отчёта в реальных масштабах моделирования. Недаром военная наука оперирует понятием «театр военных действий» – если б не было этой дистанции от реальности, то любой военнослужащий немедленно покончил бы с собой, не вынеся гнёта своих деяний. То же самое происходит и в других сферах моделирования, только не столь буквально и трагично.
И вот, когда перед взором наблюдателя разворачивается масштабные картины бытия, он в состоянии осознать их только потому, что воспринимает их, обобщая; потому что видит в любом явлении лишь его модель, не вникая в бесчисленные детали. Это даёт возможность любоваться звёздным небом, водить машину, рассуждать о добре и зле, принимать решения. Благодаря моделированию мы смотрим в глаза реальности, потихоньку твердя себе, что всё это не на самом деле, а понарошку, и ничего уж такого страшного ни в чём, что делается вокруг, нет. Но всё это до поры: ведь те, кто с детства освоил тонкости манипулирования, знают, что можно заставить другого сделать что угодно, если только избрать нужную модель в определённой ситуации. Тут хорошо бы вовремя вспомнить, что жизнь не игра, да только вот привычка к моделированию застит глаза, и потому удары судьбы кажутся незаслуженно тяжёлыми.
Это не макето
Это не макето
Случилось то, свершилось это –
Весь мир давно с ума сошёл!
Забудь, сочти тот мир макетом:
Быть манекеном – хорошо…
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Ипполитов
Название изображения: «Города «Барби сайз»»
Источник изображения
На этой фотографии – не макет. Это реальный городской пейзаж, посредством особой художественной обработки обращённый в макет. Понять, как это сделано, важно для того, чтобы научиться не ходить на поводу у детской привычки к моделированию. А ведь технология «игрушечности» не так загадочна, как это может показаться на первый взгляд: просто фокусное расстояние здесь кардинально сужено посредством размытия всего, что находится вне искусственного фокуса. Таким образом, на снимок накладывается тот самый фильтр, с помощью которого мы дистанцируемся от реальности: вглядываясь в детали микроскопического макета, мы совершенно упускаем из виду всё, находящееся за пределами точки нашего внимания. В отличие от масштабного пейзажа, где фокус размыт, что позволяет нам заметить гораздо большее. Поэтому, включаясь в калейдоскоп условностей этого мира, хорошо бы время от времени повторять себе: это не макето.
Подмена понятий
Сколь велика пропасть между тем, что слышишь, и тем, что видишь. Какое разочарование, едва услышанное и увиденное сольются воедино!
Стремление технологий подменить собою реальность становится очевидным и естественным. Никого уже не удивляет, когда окружающие предпочитают первородному ощущению от действия его эмуляцию, не требующую самого действия. Это очень удобно. Вместо того чтобы разогнаться на автомобиле, можно поюзать соответствующую компьютерную игру. Вместо того чтобы прокрутить мясной фарш и нажарить котлет, можно сунуть в микроволновку готовый полуфабрикат неизвестного состава, возраста и происхождения. Вместо прыжка с парашютом можно прокатиться на карусели. Вместо похода, охоты, рыбалки, велосипеда, путешествия можно посмотреть всё это по телевизору. И даже солнцу можно предпочесть солярий, а морю – бассейн. Что современный человек с успехом и делает, превращая свою жизнь в склад суррогатов – только лишь потому, что так проще, дешевле, безопаснее, доступнее. Не надо никуда ехать, чего-то добиваться, куда-то влезать и о чём-то волноваться. Всё готово, и всё это можно получить тут же, не слезая с собственного дивана. Одним словом, наука и техника сыграли с человеком злую шутку: стремясь облегчить и украсить жизнь, они изменили нашу психологию. Благодаря чему теперь занятие онанизмом считается цивилизованной альтернативой любви. Для достижения оргазма теперь не надо сочинять любовных посланий, стенать под окнами с гитарой, добиваться расположения любимой и стреляться с соперниками. Достаточно купить вибратор и получить тот же (?!) результат.
Но как же мы проморгали главное? Как вышло, что общественного одобрения удостаивается образ мыслей и способ действий, ведущих к уничтожению общества? Ведь суррогатное мышление постулирует физиологию над созиданием, уравнивает потребление – это уничтожающее обжорство мысли и чувства – с творчеством, движущей силой жизни! Почему намерение «Я хочу это съесть» стало почитаться более значимым, чем мечта сделать мир лучше? Вероятно, потому что с каких-то пор тёплый сортир оказался важнее прекрасной мелодии, и все с этим безропотно согласились… Но если бы не было этого нелепого противопоставления, то не пришлось бы и выбирать. Тогда откуда оно взялось? Быть может, оно оформилось потому, что имущественное неравенство, как главный регулятор баланса сил в экономике и политике, не может оставаться стержнем цивилизации без пропаганды мифа о равенстве возможностей?
Так или иначе, эта идеология свела к простым физиологическим процессам восприятие любых проявлений творческой энергии, сформировав парадоксальную склонность личности считать побочные проявления созидательного развития его истинным смыслом. Как, например, это произошло с оргазмом, который большая часть населения планеты искренне считает апогеем любви. А на то, что истинный смысл любви лежит области духовного, а не генитального, это население закрыло глаза, поскольку ничем духовным стен сортира не утеплить.
Сложившаяся ситуация, безусловно, ярко проявляется в современном изобразительном искусстве, на виду у всех порождая кричащий баночный примитивизм Энди Уорхола, а внутри каждого – тихую конформистскую радость от сгущающейся реалистичности окружающих иллюзий. Вот почему приправа к блюду стала важнее его содержания. Это объясняет зрительский восторг по поводу открытки, искусно интегрированной в реальный пейзаж. Гораздо важнее, насколько незаметно её плоскость вписалась в объём пространства, чем то, что ещё совсем недавно на этом месте чудовищным символом торжества тела над духом парил сюрреалистический бассейн.
Подмена понятий
Подмена понятий
Действительность уныла и бледна,
Но на открытке кажется прекрасной:
Реальность, заблудившаяся в снах,
Так притягательна, что кажется она
Порой важнее суеты напрасной.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Куш
Название изображения: «Иная точка зрения»
Источник изображения
Подмена понятий, олицетворяемая этим изображением, необычайно красноречива. Иллюзия реальности, вписанной в пространство посредством куска картона, достаточно сильна для того, чтобы хоть на мгновение почва ушла из-под ног зрителя. А застигнутый ею врасплох, он будет готов поверить гораздо большему, чем обещано снимком. Но подвох этой идеи в том, что на самом деле за открыткой может не быть никакого храма. Что, если там, за бумагой с картинкой, по-прежнему кроется лоно бассейна, заполненное распаренными обнажёнными телами? Впрочем, эта идея вряд ли могла прийти в голову зрителю. Что и доказывает силу нагромождённой в кадре иллюзии.
Автоматизм восприятия
Доверяй, но проверяй.
Народная мудрость
Мы принимаем желаемое за действительное куда чаще, чем это может показаться. Бывает, в упор не замечаем очевидного, ибо оно неожидаемо. А то – надумываем себе несуществующее, поскольку убеждены в реальности выдуманного. Эти схемы закреплены в психике социальным опытом, поскольку склонность перепроверять само собой разумеющееся перегружает мозг и означает шизофрению. Жутко даже представить себе, во что превратилась бы жизнь, если бы её носитель вынужден был каждый раз задумываться о том, что он видит перед собой, хоть и видел это вчера; куда следует переносить вес тела, чтобы сделать шаг; какие мышцы нужно сократить, а какие расслабить, чтобы дышать. Самые элементарные навыки человеческого организма закреплены на уровне врождённых инстинктов и управляются спинным мозгом, поэтому редко кому приходится задумываться о том, как сделать глоток, когда отдёрнуть руку от утюга или каким образом следует сходить на горшок.
Но у этого инстинктивного защитного автоматизма есть и оборотная сторона. Куда более сложные психические процессы, управляемые уже не спинным, а головным мозгом, в целях экономии сил также автоматизируются, ведь оба мозга устроены идентично. Инстинкты, приобретаемые с опытом, облегчают жизнь, но и обедняют её. Никто не ищет каждый вечер выключатель в своей квартире, не задумывается о том, куда поворачивать водопроводный кран и не сомневается в личности того, кто гремит на кухне посудой или сопит в комнате на диване: дико было бы ежеминутно проверять всё это. Но фикус в том, что, привыкнув к определённым условностям окружающего мира, мы перестаём контролировать их, и многое принимаем на веру.
Например, это хорошо проявляется в законах перспективы, нарушение которых по этой причине именуется «обманом зрения». Если, скажем, какие-либо предметы, имитирующие вещи из нашего привычного окружения, сконструировать трапециевидными, а не привычно прямоугольными (книга, окно, автомобиль, что угодно), то наши глаза не увидят этого. Мозг примет искажение формы всего лишь за изменение угла зрения. И как мы ни будем себя уговаривать, что перед нами просто кривой, а не повёрнутый, предмет, убедиться в этом не удастся. И этот автоматизм человеческого мозга можно очень плодотворно использовать в живописи и фотографии.
Представленная ниже работа – панорамный снимок здания и прилегающей к нему площади. В силу сферической всеохватности кадра боковые фрагменты здания искажены, они закругляются. Но, что удивительно, несмотря на то, что при переносе на плоскость фотоснимка стены здания искривились, глаз всё равно видит их прямыми – только потому, что мягких домов не бывает. А теперь представим себе, что некий безумный архитектор возвёл за окном здание со сферически закругляющимися стенами, кривое здание, имитирующее прямоту своими трапециевидными окнами. Дело в том, что этой кривизны никто не заметит.
Автоматизм восприятия
Автоматизм восприятия
Никто не слышал, как стена дворца
К фонтану наклонившись, прошептала:
Лицом к лицу не увидать лица,
Нас не заметят, ты же видишь сам,
Людей здесь нет, и нас для них не стало.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Quattro
Название изображения: «Триумф-палас»
Источник изображения
Обман зрения имеет место не потому, что есть обман, а потому, что существует зрение. Если бы наше зрение было устроено по-другому, то и мир выглядел бы иначе. Ведь глаза человека могли быть сетчатыми, как у мухи, или располагаться на месте ушей, как у птицы. И тогда прямые линии не казались бы прямыми, да и самого понятия прямой не существовало бы. Тогда перспектива имела бы для нас форму шара, треугольника, ромба, а не трапеции. Тогда только единицы из нас замечали бы то, что для нас теперешних является само собой разумеющимся. Они делали бы удивительные открытия о мире, благодаря сниженному автоматизму восприятия. Потому-то творческий процесс и возможен лишь на границе между нормой и психическим недугом.
Луч под облаком
Технологическая революция в разгаре. Крайние формы тождества между сознанием и технологией исключают человека и всё человеческое из ранга художественного, отбрасывая духовное, как изживший себя атавизм. Примером тому творчество биомеханоидов. Другая крайность этого процесса – до безрассудства доверчивое и безоглядное погружение в сказочность, жертвенное фэнтези. Но имеет ли это тождество выход в будущее? Наилучшие перспективы его развития, вероятно, у многообразия новых форм, простирающихся где-то между означенными границами. Одна из таких форм – урбанистические пейзажи с подчёркнутыми природными якорями. В таких работах важна не сама завораживающая и, что греха таить, коварно отупляющая красота стеклянно-стальных перспектив и мудрёных технотронных ракурсов. Важны штрихи живого на этом фоне и в этом обрамлении. Нежность зелёного ростка, пробившегося сквозь асфальт – самый элементарный из бесконечного ряда символов такого рода.
Впрочем, и сама нежность живого в таких сочетаниях обманчива. Даже самым лаконичным и гармоничным работам, выполненным по таким законам, не удаётся избежать подтекста тревожности. Причина этого в том, что, как ни крути, живое всё равно находится в вечной вражде с чужеродным скальпелем технологий, стремясь отторгнуть от себя его беспощадное тело. И если человек не уничтожит сам себя, у природы всегда остаётся шанс на победу: самого царя природы можно сразить вирусами, а все его следы стереть в порошок за какую-то сотню лет. Технологическое сознание знает об этом, и делает всё возможное, чтобы подчинить своему контролю могучее биологическое бессознательное. И битва эта, увы, беспощадна. По крайней мере, до тех пор, пока с людьми не случится какого-либо гипотетического духовного прозрения.
Выразителем описанной тревоги как раз и становятся урбанистические красоты с элементом живого. И потому, наверное, эти нежнейшие средоточия красоты на фоне мёртвой геометрии города выглядят так необъяснимо зловеще.
Луч под облаком
Луч под облаком
Из-под облака город туманный
Просверкал, медным солнцем звеня,
И в тумане, печальном и странном
Растворился, молчанье храня.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Павел Киселев
Название изображения: «Призрачный Гонконг»
Источник изображения
Современные пейзажи молчаливы. Не потому, что не умеют шуметь. Нынешнее время как раз очень шумливо, но шумит оно бессвязно, его звуки не квалифицируемы в понятия, ибо слиты в нерасчленимое гудение. Индикатор этого онемения – бессильная манера молодых художников называть свои работы так: «***», или так: «…», то есть, никак не называть. И в ответ – беспомощные потуги их благодарной аудитории выразить свой восторг односложными междометиями («Интересно!», «Фантастически!», «Потрясающе!» – словом, «Вау!»), ибо аудитория сия не в силах связать и двух слов, чтобы хоть как-то овеществить то бесформенное бурление, что захватывает их отвыкший от работы головной мозг при виде действительно занимательных, но так и не названных, изображений. Что поделать, природа человеческого ума скудеет под давлением технологий, готовых вытеснить всё живое даже из-под черепной коробки собственного создателя. Кто знает, быть может луч, прорвавшийся сегодня в городские лабиринты, действительно маяк указующий. А может быть, и предвестник пожара.
Гипнотическая высота
Промышленные пейзажи, поданные со вкусом, имеют колоссальную внутреннюю силу. Самые эффектные из них – изображения строящихся крупных сооружений. И если ракурс выбран правильно, то давление, оказываемое на зрителя, становится колоссальным. Он словно впечатывается в стену, расплющенный величием архитектурного замысла, воплощающегося у него на глазах, становится словно кирпичиком в геометрическом совершенстве бытия.
Вот это чувство единения со строгим совершенством мира, это наше инстинктивное избегание хаоса и необъясненности и учатся эксплуатировать мастера промышленного пейзажа. И со временем они осознают, что сила воздействия кадра, в конце концов, оказывается прямо зависимой от гармоничности пропорций, а это значит, что главное – правильно выбрать ракурс.
На первый взгляд трудно понять, чем завораживает сегодняшний пример. Он просто заставляет застыть на месте, и вглядываться, и вглядываться в себя, покачиваясь в головокружении, наклонив голову вправо и стоя на одной ноге.
Геометрия Сити
Геометрия Сити
Так высоко, что словно нереально:
Посмотришь вниз, и даже страха нет.
Земля кружится медленно, печально,
И вертикаль лежит горизонтально,
И ты летишь, как будто бы во сне.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: CRIZ
Название изображения: «Геометрия Сити»
Источник изображения
Состояние стройки придает изображаемому здесь движение во времени. Оттого кажется, что, глядя вниз, мы падаем. А сила воздействия этого кадра в том, что он построен на совершенной гармонии линий, которые веером распахиваются по всему полотну, а сходятся – в одной точке, в левом нижнем углу картины. Воистину, велики дела твои, о Человек!