Кремль – маленький!
– Да ведь он голый!
(замечание глупого мальчика)
Ганс Христиан Андерсен.
Новое платье короля
– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви
Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания . Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.
Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».
Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.
Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.
Кремль – маленький!
Кремль – маленький!
Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.
Это не макето
Лицом к лицу лица не увидать.
Большое видится на расстоянье.
До чего же ясным представляется мир,
увиденный из темницы!
.
У страсти к минимализму уши растут из детства. Будучи ребёнком, человек не в силах овладеть окружающим миром. Но познавать его как-то надо! Поэтому дети берут в руки куклу, машинку, солдатиков, забираются в песочницу и лепят там «пирожки», строят макеты крепостей и дорог, рисуют увиденное и играют, воображая себя взрослыми, а гору диванных подушек воспринимая «домиком». Проходит время, и юные создания постепенно овладевают рычагами воздействия на обстановку. Кто-то учится манипулировать сначала родителями, а потом и другими людьми, кто-то самоутверждается в агрессии, кому-то открываются таинства кнута и пряника, но почти все выносят из детства моделирование – как образ мышления, как способ постижения взаимосвязей между событиями и явлениями.
Эта привычка к моделированию проявляется в бесконечно разнообразных формах. Обывательское навешивание ярлыков – всего лишь следующая из неё форма схематизации. Поиск математических закономерностей, да и вообще, любые научные изыскания – то же выстраивание макетов, свойственное утилитарному мышлению. И даже художественные сюжеты, классификация культурных явлений, психологическое тестирование, институт жизненных ценностей, религиозные чувства, патриотизм, отношение к деньгам – всё это, в какой-то степени, плоды моделирования, схематизации, упрощения. Не говоря уже о том, что многим удаётся сохранить эту привычку, вынесенную из детства, в буквальных формах. Это и коллекционирование, и конструирование моделей техники, а также изобретательство, педагогика и программирование, писательство, журналистика и веб-мастеринг, профессиональные занятия картографией, архитектурой и дизайном и, наконец, пристрастие к фотографированию, рисованию и скульптуре. В основе всех этих занятий лежит стремление к построению моделей – уменьшенных копий реального мира.
Но в чём отличие модели от реальности? Ведь грань между ними не то что тонка, а в общем-то, едва различима. Мир моделирования на каждом шагу натыкается на совершенно реальные последствия своей активности. Когда военные стратеги размашистым жестом наносят стрелки на карту – они играют, не отдавая себе отчёта в реальных масштабах моделирования. Недаром военная наука оперирует понятием «театр военных действий» – если б не было этой дистанции от реальности, то любой военнослужащий немедленно покончил бы с собой, не вынеся гнёта своих деяний. То же самое происходит и в других сферах моделирования, только не столь буквально и трагично.
И вот, когда перед взором наблюдателя разворачивается масштабные картины бытия, он в состоянии осознать их только потому, что воспринимает их, обобщая; потому что видит в любом явлении лишь его модель, не вникая в бесчисленные детали. Это даёт возможность любоваться звёздным небом, водить машину, рассуждать о добре и зле, принимать решения. Благодаря моделированию мы смотрим в глаза реальности, потихоньку твердя себе, что всё это не на самом деле, а понарошку, и ничего уж такого страшного ни в чём, что делается вокруг, нет. Но всё это до поры: ведь те, кто с детства освоил тонкости манипулирования, знают, что можно заставить другого сделать что угодно, если только избрать нужную модель в определённой ситуации. Тут хорошо бы вовремя вспомнить, что жизнь не игра, да только вот привычка к моделированию застит глаза, и потому удары судьбы кажутся незаслуженно тяжёлыми.
Это не макето
Это не макето
Случилось то, свершилось это –
Весь мир давно с ума сошёл!
Забудь, сочти тот мир макетом:
Быть манекеном – хорошо…
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Города "Барби сайз"»
На этой фотографии – не макет. Это реальный городской пейзаж, посредством особой художественной обработки обращённый в макет. Понять, как это сделано, важно для того, чтобы научиться не ходить на поводу у детской привычки к моделированию. А ведь технология «игрушечности» не так загадочна, как это может показаться на первый взгляд: просто фокусное расстояние здесь кардинально сужено посредством размытия всего, что находится вне искусственного фокуса. Таким образом, на снимок накладывается тот самый фильтр, с помощью которого мы дистанцируемся от реальности: вглядываясь в детали микроскопического макета, мы совершенно упускаем из виду всё, находящееся за пределами точки нашего внимания. В отличие от масштабного пейзажа, где фокус размыт, что позволяет нам заметить гораздо большее. Поэтому, включаясь в калейдоскоп условностей этого мира, хорошо бы время от времени повторять себе: это не макето.
Подмена понятий
Сколь велика пропасть между тем, что слышишь, и тем, что видишь. Какое разочарование, едва услышанное и увиденное сольются воедино!
Стремление технологий подменить собою реальность становится очевидным и естественным. Никого уже не удивляет, когда окружающие предпочитают первородному ощущению от действия его эмуляцию, не требующую самого действия. Это очень удобно. Вместо того чтобы разогнаться на автомобиле, можно поюзать соответствующую компьютерную игру. Вместо того чтобы прокрутить мясной фарш и нажарить котлет, можно сунуть в микроволновку готовый полуфабрикат неизвестного состава, возраста и происхождения. Вместо прыжка с парашютом можно прокатиться на карусели. Вместо похода, охоты, рыбалки, велосипеда, путешествия можно посмотреть всё это по телевизору. И даже солнцу можно предпочесть солярий, а морю – бассейн. Что современный человек с успехом и делает, превращая свою жизнь в склад суррогатов – только лишь потому, что так проще, дешевле, безопаснее, доступнее. Не надо никуда ехать, чего-то добиваться, куда-то влезать и о чём-то волноваться. Всё готово, и всё это можно получить тут же, не слезая с собственного дивана. Одним словом, наука и техника сыграли с человеком злую шутку: стремясь облегчить и украсить жизнь, они изменили нашу психологию. Благодаря чему теперь занятие онанизмом считается цивилизованной альтернативой любви. Для достижения оргазма теперь не надо сочинять любовных посланий, стенать под окнами с гитарой, добиваться расположения любимой и стреляться с соперниками. Достаточно купить вибратор и получить тот же (?!) результат.
Но как же мы проморгали главное? Как вышло, что общественного одобрения удостаивается образ мыслей и способ действий, ведущих к уничтожению общества? Ведь суррогатное мышление постулирует физиологию над созиданием, уравнивает потребление – это уничтожающее обжорство мысли и чувства – с творчеством, движущей силой жизни! Почему намерение «Я хочу это съесть» стало почитаться более значимым, чем мечта сделать мир лучше? Вероятно, потому что с каких-то пор тёплый сортир оказался важнее прекрасной мелодии, и все с этим безропотно согласились… Но если бы не было этого нелепого противопоставления, то не пришлось бы и выбирать. Тогда откуда оно взялось? Быть может, оно оформилось потому, что имущественное неравенство, как главный регулятор баланса сил в экономике и политике, не может оставаться стержнем цивилизации без пропаганды мифа о равенстве возможностей?
Так или иначе, эта идеология свела к простым физиологическим процессам восприятие любых проявлений творческой энергии, сформировав парадоксальную склонность личности считать побочные проявления созидательного развития его истинным смыслом. Как, например, это произошло с оргазмом, который большая часть населения планеты искренне считает апогеем любви. А на то, что истинный смысл любви лежит области духовного, а не генитального, это население закрыло глаза, поскольку ничем духовным стен сортира не утеплить.
Сложившаяся ситуация, безусловно, ярко проявляется в современном изобразительном искусстве, на виду у всех порождая кричащий баночный примитивизм Энди Уорхола, а внутри каждого – тихую конформистскую радость от сгущающейся реалистичности окружающих иллюзий. Вот почему приправа к блюду стала важнее его содержания. Это объясняет зрительский восторг по поводу открытки, искусно интегрированной в реальный пейзаж. Гораздо важнее, насколько незаметно её плоскость вписалась в объём пространства, чем то, что ещё совсем недавно на этом месте чудовищным символом торжества тела над духом парил сюрреалистический бассейн.
Подмена понятий
Подмена понятий
Действительность уныла и бледна,
Но на открытке кажется прекрасной:
Реальность, заблудившаяся в снах,
Так притягательна, что кажется она
Порой важнее суеты напрасной.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Иная точка зрения»
Подмена понятий, олицетворяемая этим изображением, необычайно красноречива. Иллюзия реальности, вписанной в пространство посредством куска картона, достаточно сильна для того, чтобы хоть на мгновение почва ушла из-под ног зрителя. А застигнутый ею врасплох, он будет готов поверить гораздо большему, чем обещано снимком. Но подвох этой идеи в том, что на самом деле за открыткой может не быть никакого храма. Что, если там, за бумагой с картинкой, по-прежнему кроется лоно бассейна, заполненное распаренными обнажёнными телами? Впрочем, эта идея вряд ли могла прийти в голову зрителю. Что и доказывает силу нагромождённой в кадре иллюзии.
Автоматизм восприятия
Доверяй, но проверяй.
Народная мудрость
Мы принимаем желаемое за действительное куда чаще, чем это может показаться. Бывает, в упор не замечаем очевидного, ибо оно неожидаемо. А то – надумываем себе несуществующее, поскольку убеждены в реальности выдуманного. Эти схемы закреплены в психике социальным опытом, поскольку склонность перепроверять само собой разумеющееся перегружает мозг и означает шизофрению. Жутко даже представить себе, во что превратилась бы жизнь, если бы её носитель вынужден был каждый раз задумываться о том, что он видит перед собой, хоть и видел это вчера; куда следует переносить вес тела, чтобы сделать шаг; какие мышцы нужно сократить, а какие расслабить, чтобы дышать. Самые элементарные навыки человеческого организма закреплены на уровне врождённых инстинктов и управляются спинным мозгом, поэтому редко кому приходится задумываться о том, как сделать глоток, когда отдёрнуть руку от утюга или каким образом следует сходить на горшок.
Но у этого инстинктивного защитного автоматизма есть и оборотная сторона. Куда более сложные психические процессы, управляемые уже не спинным, а головным мозгом, в целях экономии сил также автоматизируются, ведь оба мозга устроены идентично. Инстинкты, приобретаемые с опытом, облегчают жизнь, но и обедняют её. Никто не ищет каждый вечер выключатель в своей квартире, не задумывается о том, куда поворачивать водопроводный кран и не сомневается в личности того, кто гремит на кухне посудой или сопит в комнате на диване: дико было бы ежеминутно проверять всё это. Но фикус в том, что, привыкнув к определённым условностям окружающего мира, мы перестаём контролировать их, и многое принимаем на веру.
Например, это хорошо проявляется в законах перспективы, нарушение которых по этой причине именуется «обманом зрения». Если, скажем, какие-либо предметы, имитирующие вещи из нашего привычного окружения, сконструировать трапециевидными, а не привычно прямоугольными (книга, окно, автомобиль, что угодно), то наши глаза не увидят этого. Мозг примет искажение формы всего лишь за изменение угла зрения. И как мы ни будем себя уговаривать, что перед нами просто кривой, а не повёрнутый, предмет, убедиться в этом не удастся. И этот автоматизм человеческого мозга можно очень плодотворно использовать в живописи и фотографии.
Представленная ниже работа – панорамный снимок здания и прилегающей к нему площади. В силу сферической всеохватности кадра боковые фрагменты здания искажены, они закругляются. Но, что удивительно, несмотря на то, что при переносе на плоскость фотоснимка стены здания искривились, глаз всё равно видит их прямыми – только потому, что мягких домов не бывает. А теперь представим себе, что некий безумный архитектор возвёл за окном здание со сферически закругляющимися стенами, кривое здание, имитирующее прямоту своими трапециевидными окнами. Дело в том, что этой кривизны никто не заметит.
Автоматизм восприятия
Автоматизм восприятия
Никто не слышал, как стена дворца
К фонтану наклонившись, прошептала:
Лицом к лицу не увидать лица,
Нас не заметят, ты же видишь сам,
Людей здесь нет, и нас для них не стало.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Триумф-палас»
Обман зрения имеет место не потому, что есть обман, а потому, что существует зрение. Если бы наше зрение было устроено по-другому, то и мир выглядел бы иначе. Ведь глаза человека могли быть сетчатыми, как у мухи, или располагаться на месте ушей, как у птицы. И тогда прямые линии не казались бы прямыми, да и самого понятия прямой не существовало бы. Тогда перспектива имела бы для нас форму шара, треугольника, ромба, а не трапеции. Тогда только единицы из нас замечали бы то, что для нас теперешних является само собой разумеющимся. Они делали бы удивительные открытия о мире, благодаря сниженному автоматизму восприятия. Потому-то творческий процесс и возможен лишь на границе между нормой и психическим недугом.
Луч под облаком
Технологическая революция в разгаре. Крайние формы тождества между сознанием и технологией исключают человека и всё человеческое из ранга художественного, отбрасывая духовное, как изживший себя атавизм. Примером тому творчество биомеханоидов. Другая крайность этого процесса – до безрассудства доверчивое и безоглядное погружение в сказочность, жертвенное фэнтези. Но имеет ли это тождество выход в будущее? Наилучшие перспективы его развития, вероятно, у многообразия новых форм, простирающихся где-то между означенными границами. Одна из таких форм – урбанистические пейзажи с подчёркнутыми природными якорями. В таких работах важна не сама завораживающая и, что греха таить, коварно отупляющая красота стеклянно-стальных перспектив и мудрёных технотронных ракурсов. Важны штрихи живого на этом фоне и в этом обрамлении. Нежность зелёного ростка, пробившегося сквозь асфальт – самый элементарный из бесконечного ряда символов такого рода.
Впрочем, и сама нежность живого в таких сочетаниях обманчива. Даже самым лаконичным и гармоничным работам, выполненным по таким законам, не удаётся избежать подтекста тревожности. Причина этого в том, что, как ни крути, живое всё равно находится в вечной вражде с чужеродным скальпелем технологий, стремясь отторгнуть от себя его беспощадное тело. И если человек не уничтожит сам себя, у природы всегда остаётся шанс на победу: самого царя природы можно сразить вирусами, а все его следы стереть в порошок за какую-то сотню лет. Технологическое сознание знает об этом, и делает всё возможное, чтобы подчинить своему контролю могучее биологическое бессознательное. И битва эта, увы, беспощадна. По крайней мере, до тех пор, пока с людьми не случится какого-либо гипотетического духовного прозрения.
Выразителем описанной тревоги как раз и становятся урбанистические красоты с элементом живого. И потому, наверное, эти нежнейшие средоточия красоты на фоне мёртвой геометрии города выглядят так необъяснимо зловеще.
Луч под облаком
Луч под облаком
Из-под облака город туманный
Просверкал, медным солнцем звеня,
И в тумане, печальном и странном
Растворился, молчанье храня.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Призрачный Гонконг»
Современные пейзажи молчаливы. Не потому, что не умеют шуметь. Нынешнее время как раз очень шумливо, но шумит оно бессвязно, его звуки не квалифицируемы в понятия, ибо слиты в нерасчленимое гудение. Индикатор этого онемения – бессильная манера молодых художников называть свои работы так: «***», или так: «…», то есть, никак не называть. И в ответ – беспомощные потуги их благодарной аудитории выразить свой восторг односложными междометиями («Интересно!», «Фантастически!», «Потрясающе!» – словом, «Вау!»), ибо аудитория сия не в силах связать и двух слов, чтобы хоть как-то овеществить то бесформенное бурление, что захватывает их отвыкший от работы головной мозг при виде действительно занимательных, но так и не названных, изображений. Что поделать, природа человеческого ума скудеет под давлением технологий, готовых вытеснить всё живое даже из-под черепной коробки собственного создателя. Кто знает, быть может луч, прорвавшийся сегодня в городские лабиринты, действительно маяк указующий. А может быть, и предвестник пожара.
Гипнотическая высота
Промышленные пейзажи, поданные со вкусом, имеют колоссальную внутреннюю силу. Самые эффектные из них – изображения строящихся крупных сооружений. И если ракурс выбран правильно, то давление, оказываемое на зрителя, становится колоссальным. Он словно впечатывается в стену, расплющенный величием архитектурного замысла, воплощающегося у него на глазах, становится словно кирпичиком в геометрическом совершенстве бытия.
Вот это чувство единения со строгим совершенством мира, это наше инстинктивное избегание хаоса и необъясненности и учатся эксплуатировать мастера промышленного пейзажа. И со временем они осознают, что сила воздействия кадра, в конце концов, оказывается прямо зависимой от гармоничности пропорций, а это значит, что главное – правильно выбрать ракурс.
На первый взгляд трудно понять, чем завораживает сегодняшний пример. Он просто заставляет застыть на месте, и вглядываться, и вглядываться в себя, покачиваясь в головокружении, наклонив голову вправо и стоя на одной ноге.
Геометрия Сити
Геометрия Сити
Так высоко, что словно нереально:
Посмотришь вниз, и даже страха нет.
Земля кружится медленно, печально,
И вертикаль лежит горизонтально,
И ты летишь, как будто бы во сне.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Геометрия Сити»
Состояние стройки придает изображаемому здесь движение во времени. Оттого кажется, что, глядя вниз, мы падаем. А сила воздействия этого кадра в том, что он построен на совершенной гармонии линий, которые веером распахиваются по всему полотну, а сходятся – в одной точке, в левом нижнем углу картины. Воистину, велики дела твои, о Человек!
Про людей, которые живут в колодцах
Урбанизация порождает чудовищ. И для выражения этой мысли не требуются образы людей. Достаточно камня. Много-много камня и совсем чуть-чуть неба, самый краешек, для контраста. Это потому, что чем теснее дома и мельче квартиры, тем дальше друг от друга люди. Чем плотнее население – тем реже личности. Чем гуще толпа – тем больше одиночества в каждом.
И вот, в поисках совершенного кадра художник отправляется в питерский дворик, поднимает аппарат к небу и терпеливо снимает 51 последовательный кадр одного и того же места, но с разной глубиной фокуса. Затем отснятые материалы аккуратно монтируются в студии в единую панораму, с целью не допустить на полотне ни единой нечеткой точки. Так на свет рождается на 100% сфокусированный на самом себе урбанизированный монстр.
Казалось бы: картинка должна получиться плоской, неживой, ведь не может же глаз зрителя одновременно цепляться за все уголки кадра! Но у наших глаз есть еще одна интересная особенность, которую своровал у нашего сознания автор работы. Это – инерция восприятия. Глаз неспособен заставить себя видеть непривычное, как только срабатывают ассоциации. Стоит нам распознать известное, как под эту схему мгновенно подгоняется восприятие, от которого мы уже не в силах отделаться. Так рождаются оптические эффекты, связанные с обманом зрения. Также рождается иллюзия, что жизнь складывается хорошо, если в ней появляется бетонная клетка с диваном и телевизором, в которой можно медленно умирать, будучи убежденным, что живешь. Так в современном искусстве проявляет себя монстр урбанизации.
Перейдем к картине.
Yellow cabs
Трудно взобраться желтым такси
На обледеневшие горки,
И снежную кашу непросто месить
В не привыкшем к морозам Нью-Йорке.
Автор: Олег Плоткин
Название: "Yellow cabs"
Пушкин
Автор: Н.В. Гоголь (1809-1852)
Название: Пушкин
Тема: Александр Сергеевич Пушкин, граффити на картонке в окне, удаляющаяся старушка, наверное, вспомнила о тебе