Фото жизни
– Одно из двух, – прошелестел он, – или пациент жив, или
он умер. Если он жив – он останется жив или он не останется
жив. Если он мёртв – его можно оживить или нельзя оживить.
Маниакальное пристрастие к фотографированию в турпоездке – всего лишь частное, но весьма показательное проявление симптоматичного обезвоживания личности. Страсть к запечатлеванию во что бы то ни стало, любой ценой, предметов и событий, свидетелями которых ты стал, имеет те же сакральные корни, что и стремление нацарапать своё имя, или даже просто мистическое трёхбуквенное заклинание, на каком-нибудь древнем камне. Оно объясняется непреодолимой тягой убедить себя и других в том, что «я есмь». Ибо дышать, бояться и хотеть для этого – недостаточно. Важно засвидетельствовать тот факт, что всё действительно происходило. Началось это, конечно же, не сегодня: ещё троглодиты малевали на стенах пещер охрой; быть может, тут и родилось искусство. Но вот почему в одном случае примитивное малеванье развилось в живопись, в других же – всего лишь свелось к заборной росписи и дурманящему клацанью фотографическим затвором?
Тут срабатывает эффект замещения реальности её изображением. В лёгких случаях это проявляется в том, что положенные им впечатления от своего путешествия несчастные туристы получают не в момент попирания сандалией путешественника древних каменьев, а в час просмотра отснятых материалов. То есть, хоть и с отсрочкой по времени, но рано или поздно они всё-таки понимают, что действительно были там, но просто не успели заметить этого, поскольку были заняты фотографированием. Доходит до смешного: самые яркие детали путешествия открываются этим горе-фотографам лишь из собственных фотоальбомов. Но смех этот горек. Ибо прогресс не стоит на месте, и теперь мы имеем дело с куда более серьёзными процессами массового выпадения из реальности – благодаря телевидению.
Заметьте, о чём сегодня говорят между собою люди. О полученных от жизни впечатлениях и опыте? Об увиденных красотах земли? О постигнутых тайнах, прочитанных книгах, достигнутых результатах? Нет, увы, нет. Всё чаще их речи, обращённые к другому, не имеют никакого содержания, ибо посвящены одному, и только одному предмету. Каждый из них рассказывает друг другу о том, что кому показали по телевизору. И чем серьёзнее затрагиваемая тема, тем чаще источником информации, предметом обсуждения и результатом разговора оказывается увиденное по ящику. И это – уже страшно. Поскольку приводит к онемению жизненной жилки. Рецепторы реальности отмирают за ненадобностью. И вот уже никого не удивляют довольно дикие с точки зрения здравого смысла случаи. Когда, например, миллионному городу, задыхающемуся в дыму от горящих вокруг лесов, сообщают по ящику, будто все пожары потушены, и все начинают считать, что так оно и есть. Причём, Джанни Родари отдыхает, поскольку в стране Лжецов, куда попал Джельсомино, все претворялись, а тут никто особо и не сомневается: настоящая реальность в ящике, всё остальное – сон.
Фото жизни
Фото жизни
Когда отснятый материал
Задел вас за живое,
Взгляните под ноги, друзья
Не вправду ли такое?
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «***»
На этой фотоработе, при всей её карикатурности, остроумно и точно уловлено это состояние анемии сознания, обезвоживания личности. Люди сделали дело, добились цели – получили желаемые фотографии. А какой ценой – не важно, совершенно неважно. И если из ящика им скажут, что жизнь налаживается, что страна поднялась с колен, что пожары потушены, коррупция побеждена, а проголосовать надо вот за эту жирную морду, которая потом не даст убрать из того же ящика пивную рекламу, потому что пиво скорее полезно, чем вредно – они поверят и сделают, как им скажут, потому что их настоящая жизнь это не жизнь, а фото жизни. А то, что за рамками этой фотографии – это уже не про них. Но что же делать, чтобы вернуться? Может, попробовать не брать с собою фотоаппарата?
Спуститься на землю
Каждый убивает то, что любит, как сказал один поэт, сидевший в тюрьме. В этом есть некий элемент наказания.
. .
Каждому художнику – в самом широком смысле, творцу – постоянно приходится противостоять давлению реальности, устами окружающих призывающей его перестать витать в облаках и спуститься, наконец, на землю. Это нелегко, это требует постоянного напряжения сил, приносит страдания. Ежедневно приходится делать выбор между творческим и житейским. И трагедия в том, что, каков бы ни был сделан выбор, он обращается против того, чему было отдано предпочтение. Посвящая себя земному, художник страдает от того, что вынужден тратить силы на что-то иное, кроме созидания. И это иное мгновенно обретает в его глазах черты бренной суетности, бесполезной и ненавистной. И даже самые прекрасные проявления бытия, вплоть до любви, красоты и радостей земных, видятся ему сквозь поволоку греховности, затуманены сознанием никчемности и невозможности творить. Подсознательно он понимает, что несправедлив к реальности, близким и самому себе, но ничего не может с собой поделать: клеймом избранности на нём – печать творца. Напротив, отдаваясь во власть творческого экстаза, не замечая ничего вокруг и отрешаясь от всего земного, художник осознаёт, что расплачиваться за полёт фантазии ему приходится не только бытовыми неудобствами и отчуждением от реальности, но зачастую и ответственностью за страдания близких. Созидательный процесс неминуемо оказывается отравлен чувством вины.
Этой непрекращающейся борьбы многие не выдерживают и останавливают свой выбор на чём-то определённом: или земля, или небо. Им кажется, что этот поступок освободит их от ежедневной муки. Но это лишь иллюзия. Она порождена мифом о том, что истинный талант должен быть одинок и экстравагантен. А это не так. Возлагая себя на алтарь творчества, художник умирает от одиночества или от голода; отдаваясь же без остатка земному, спивается или пускает пулю в лоб, раздавленный бессмысленностью бытия. Художнику не дано жить «нормальной» жизнью, и кардинального решения этой проблемы не существует: творческую жилку никогда не ампутировать, словно аппендицит. Раз уж Бог поцеловал тебя в темечко, единственной мудростью будет как можно скорее осознать, в какую тупиковую ситуацию Он тебя поставил, и приготовиться к бесконечной борьбе за право жить и за право творить.
Секрет этой патовой ситуации в том, что если бы она имела разрешение, то выход, однажды кем-то найденный, давным-давно использовался бы всеми. Но смысл самой безвыходности в том и состоит, что именно противоречие между земным и возвышенным, и порождённое этим противоречием напряжение – и есть вечный двигатель творческой энергии. Если бы выход был, то не было бы ни великих творцов, ни их гениальных творений.
Но вот беда: великих-то – один на тысячу. За что же мучаются остальные? А вот за что. В их мучении скрыт ещё больший смысл, чем в страдании гениев. И смысл этот – в праве стать гениальным. Ведь этого права лишено большинство людей. И тому, у кого оно есть, приходится нелегко, каким бы талантливым он ни был. Ведь даже величайшие художники живут сомнением, они никогда не поверят в свою гениальность, ибо им этого не дано. А если это происходит, то художник в них умирает. Возможно, это и есть единственный выход из безвыходного положения, но это – та же пуля.
Творческая одарённость проявляется с детства. Романтически настроенные педагоги и психологи даже полагают, что все дети от рождения талантливы, и только жизненные обстоятельства заглушают в большинстве из них дух созидания. В роли жизненных обстоятельств обычно выступают родители, подсознательно стараясь оберечь своё чадо от неизбежной боли, в которой проводят свои дни творческие люди. Видя в ребёнке проявления неординарного мышления, они убеждают себя, что в доме появился маленький негодяй. И бьют его по рукам, чтоб был «как все». И отсекают крылья.
Спуститься на землю
Спуститься на землю
Юдоль земную, нежное дитя,
Не одолеть, коль крылья у тебя.
Лишь тем, кто ползает, не нужно падать:
Отрежем крылья, боль предвосхитя.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «teper ti smozhesch nosit krasiwie platja»
Натуралистичность травмы на белом фоне здесь неслучайна. Контраст меж нежностью ребёнка и кровью отрезанного крыла подчёркивается намеренно: это только нам, огрубевшим душою взрослым, кажется, что ничего такого уж страшного с нашими детьми не происходит, просто мы учим их выживать. Но, подавляя в них творческое начало, огораживая их от необходимости самостоятельно мыслить, давя на них своей волей и авторитетом, мы просто отрезаем им крылья – растим в них раба, потребителя хлеба и зрелищ, который будет обречён прожить свою жизнь именно так, как мы не хотели бы прожить свою.
Оставаться зайцем
Ехал слепой со своею судьбой,
Даром что слеп, а доволен собой.
Ступая в мир нагим и неимущим, индивидуум довольно быстро обнаруживает себя элементом давным-давно сложившейся системы отношений и ценностей, не имеющей ничего общего с его изначальной нравственной невинностью и интеллектуальной чистотой, а, возможно, и с самим предназначением, данными ему природой. Вместо того чтобы расправить крылья навстречу нравственным идеалам в поиске, в нахождении и в реализации бесчисленных смыслов своего единственного рождения, всякая личность оказывается перед необходимостью преодоления собственной материальной оболочки. Она, эта личность, словно взращивается бытием сквозь несколько уровней, вопреки установленным преградам, продиктованным самим порядком существования.
Сначала человек ведёт растительный образ жизни, не имея возможности воспринимать ничего, кроме источников грубой энергии для своего существования. Затем в его жизни начинает проявляться животное начало, и оно в какой-то момент почти без остатка овладевает его существом: к питанию и размножению прибавляется стремление к доминированию в стаде, жажда власти и обладания. Эти инстинкты уже не связаны с необходимостью поддержания жизни, но пока не имеют ничего общего с предназначением: каждый, достигший этой стадии развития, лишь констатирует своими действиями выполнение программы по поддержанию вида. Наконец, вкусив, индивид задумывается: а ради чего, собственно, всё это? И тут начинается главное: человек либо освобождается от цепких материальных пут, в стремлении к реализации себя как личности, либо, не в силах преодолеть зов плоти, бессильно покидает эту сферу, погружаясь обратно в пучину животного, а то и вегетативного существования.
Для первой ступени жизни необходимы инстинкты, чтобы есть и плодиться. Для второй – разум, чтобы работать локтями и ступать по головам. А вот на третьей ступени уже никак не обойтись без души, которая нужна, чтобы понять и воплотить себя. Излишне напоминать о том, что каждому человеку удаётся разное, и оттого одни из нас примитивны как растения, другие терзаемы неутолимой жаждой животного потребления, третьим удалось вынырнуть, глотнув свободы просветления. Куда интереснее то, что ни одно из этих состояний не встречается в чистом виде, они плавно перетекают друг в друга внутри каждого человека, то озаряя, то затемняя его внутреннее зрение, духовную сущность, осмысленность и одухотворённость его движения от рождения к смерти. И вот, когда иссякает энергия этого движения, и индивид с опытом только первой или второй стадии, нагой и неимущий, отягощённый лишь интеллектуальной грязью и нравственным страданием, покидает давным-давно сложившуюся систему, на поддержание и развитие которой он положил свою бестолковую жизнь, и которую он вешает ярмом неразрешённых противоречий на своих потомков, когда приходит этот неизбежный момент, и сама смерть застаёт его, как всегда, врасплох, то он прячет за спиной жалкую морковку своего куцего жизненного опыта и, прикрывая глаза от нестерпимо яркого прозрения вечности, кричит безумным зайцем: «Господи, за что?!» Но выпустить из рук морковку оказывается не в силах.
Оставаться зайцем
Оставаться зайцем
Реальность расползается по швам,
Разверзнувшись подобьем коридора,
Просвечивает вечность тут и там:
Пора с морковкой расставаться скоро!
Но заячьему сердцу не дано
Морковью жертвовать, как это ни смешно.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «bhakti»
Даже перед лицом смерти заяц останется зайцем, если прожил свою жизнь по-заячьи, на уровне животного существования, удовлетворяя лишь жажду власти и страсть к обладанию. Быть зайцем и оставаться зайцем, вопреки конечности существования – вот вся его миссия и весь ужас его положения. Ну, а зайцу – и заячья смерть. Недаром же из них паштет делают. Который почему-то всё же слегка отдаёт морковью.
Там никого нет
Никто не хочет быть никем. Все наши поступки частично направлены на то, чтобы заполнить или замаскировать пустоту, которую мы ощущаем внутри.
Человек – существо социальное, а потому безответственное. Каждый из нас взращён среди себе подобных. Никто из нас никогда не пребывал в состоянии статичного одиночества. Брошенный любовник, сирота дитя, рыбак на отколовшейся льдине, заключенный в одиночной камере и даже космонавт на орбите всё равно не мыслят себя вне общества. Они привыкли думать категориями коллективного, жить во имя и благодаря другим, реже – вопреки другим, но никогда – без других. Нет такого опыта ни у нас, и ни у кого из наших предков; коллективное – в крови. Поэтому представить себе истинное одиночество невозможно, точно так же, как невозможно понять бесконечность пространства и времени, представить триллион головастиков, увидеть себя до рождения или после смерти. Человек не в состоянии осознать то, чего не ощущал и не видел, а потому к невидимому и неощущаемому подходит лишь с мерками познаваемого.
Вот почему вопрос о том, одиноки ли мы во вселенной, не может быть искренне и ответственно решён в пользу утвердительного ответа. Даже если у нас будут абсолютные доказательства нашей исключительности, того, что жизнь, а тем более, разум, в мире есть только на планете Земля, и больше нигде, даже в этом случае мы будем питать надежду. Мы не сможем этого понять, потому что у человека нет опыта абсолютного одиночества. А значит, нет его и у человечества. Смысл нашей жизни проявляется лишь в силу того, что эта жизнь наполнена другими людьми. Не было бы никого, никогда, нигде, кроме меня, я бы не смог существовать, ибо в этом существовании нельзя было бы найти смысл. Когда индивид мыслит, действует, дышит, в его сознании всегда подспудно имеются ориентиры на то, что неподалёку (либо очень далеко) обязательно есть кто-то, кто тоже мыслит, действует, дышит, кто нужен ему, и кому нужен он.
Точно так же и человечество не ощущает себя одиноким. Случись что с нами – и там, вне нашего мира, обязательно окажется кто-то, кому мы все нужны. Только благодаря этому ощущению социум имеет право на ошибку, получает возможность развиваться и беспечно балансирует на грани самоуничтожения. Это безответственно, но иначе и быть не может. Потому что если человечество хоть на секунду поверит в то, что, кроме человека, во вселенной больше нет, не было и никогда не будет ни-ко-го, случится коллапс. Всё остановится. Цивилизацию расплющит под грузом самоидентификации. Ни одного шага сделать больше не удастся. Опереться будет не на что. Другого, других – нет. Не для кого будет жить.
Но проблема в том, что за порогом нашей планеты и в самом деле может никого не оказаться. И это страшно. Потому что действительно никого может не оказаться и за стенкой твоей квартиры. Сколько раз уже каждый из нас убеждался, что собственным ощущениям можно верить не всегда. Но ни у кого не хватает смелости понять, что это «не всегда» на самом деле означает «никогда». Потому что любой опыт, данный нам в ощущениях, может оказаться самообманом. А что тогда будет, если вдруг там, за дверью чувств, на самом деле никого нет?
Будет чудовищный вопль. До хрипоты, до посинения, до остановки дыхания, до саморазрушения. И если в ответ на этот срывающийся визг «Кто здесь?!!» никто не ответит: «Я здесь!» – великая пустота поглотит разум, волю и плоть. И всё исчезнет, ибо некому будет видеть и осознавать сущее.
Каждый художник чувствует, что этот вопль сидит в живом существе под именем «человек» не так уж и глубоко. И потому каждая художественная работа, каждое воплощённое изображение – всегда в какой-то степени крик, обращённый в титаническое жерло безмолвной вселенной: «Я здесь!..» Но ответа нет. И тем удивительнее оказываются полотна, не скрывающие этот крик за двусмысленностью аллегорий, прямо орущие в окружающий вакуум: «Я! Я! Я!!!» И от этого крика у зрителя звон стоит в ушах, и сердце трепещет, и вот уже хочется орать хором. Прямота – она подкупает. Потому что человек – существо социальное.
Там никого нет
Там никого нет
За пределом, за волною, за порогом, за собою,
Вне сознанья, вне меня, вне осознанного дня,
Громче визга, тише писка, не осознавая риска,
Кто-то из меня готов вырваться сквозь глубь веков.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «КРИК! (во вселенной...)»
Нейроноподобный фон навевает мысль о неведомых взаимосвязях пространств и событий. Окообразные планетарные сферы, вырывающиеся из пустотелой множественной абстракции за спиной, внедряют фатальные подозрения. Орущее лицо окунается в пространство, распространяя от этого соприкосновения волны по границе миров. Глаза персонажа скрыты за стёклами очков не случайно: это и намёк на слепоту, рождённую обманом чувств, и возможность показать, какая картина предстаёт обманутым глазам: в их стёклах отражается то же самое, что и за спиной. Окунаться в искажающие границы не имело смысла. Там. Никого. Нет.
Последствия погружения
Последствия погружения могут быть необратимы. Кто нырял в морскую пучину, знает, что ориентироваться в почти беззвучном трёхмерном пространстве с искажённой перспективой трудно и непривычно. Так и ждёшь, как какое-нибудь подводное существо подберётся к тебе со спины и прикоснётся колышущимся и хладнокровным ужасом, обовьёт и утащит или, по крайней мере, напугает. И потом, когда твоё тело выловят рыбаки, тебе уже будет совершенно неважно, что никакого чудовища не было, а причиной утопления послужил только собственный страх. Но загадка беспричинного взволнует оставшихся и породит пересуды, сплетни и домыслы, которые медленно материализуются на дне морском, служа причиной новых утоплений, уже не столь иллюзорных, как первое.
Спуск в мистическое, инфернальное, лежащее в основе этих рассуждений, обладает ещё более затягивающим, обволакивающим свойством. От вязкого фатализма, охватывающего всякого мистика в ответ на пустые попытки порвать с прошлым, невозможно избавиться, как от жвачки в волосах. И чем больший ужас вселяется осознанием безысходности в душу такого человека, тем быстрее закручивается безудержная воронка необратимости. Рано или поздно наступает момент, когда поток собственного сознания поглощает своего носителя, воды вневременья смыкаются над ним и живительные солнечные лучи поглощаются толщей бесконечных искажений.
Вот почему художники, практикующие мистические погружения в поисках совершенства, иногда не возвращаются, сгинув навсегда в зазеркалье подсознательного. Вот почему зритель склонен наделять иные полона неизъяснимой мистической силой, не в силах квалифицировать вливающуюся через зрительный нерв энергию, проистекающую из некоторых загадочных полотен. И когда перед нами оказывается очередное сплетение тонких энергетических потоков, которые медленно, словно волосы русалки, движутся между изображением и глазами и незаметно обволакивают сознание, наша способность различать движение и покой растворяется, а разум убаюкивается вибрирующими бликами.
Последствия погружения
Последствия погружения
Без дыхания сердцебиение
Означает приготовление
К подсознательному погружению
Без гарантии на возвращение
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «***»
Путешествие в один конец – это не просто поездка туда, откуда не возвращаются. Это – путь к себе, в себя, за пределы пространства, в бесконечность всеохватного «я». Почувствовать, что дверь туда всегда рядом, очень просто. Достаточно задержать дыхание и запретить себе вдох, когда сдерживаться не будет сил. Или, напротив, провентилировать мозг, надувая воздушные шарики, хотя бы десяток подряд. В обоих случаях нарушается баланс кислорода в крови, и полуобморок заставит вынырнуть в жизнь. Но чувство того, что каждую секунду мы ходим по краю, останется. В тот миг, когда оно посещает, человек прозревает. Его взгляд обретает неизъяснимую глубину и всеохватность. Именно такой момент и запечатлён в глазах у девочки, нырнувшей сегодня в подсознательное. Она почувствовала, что может и не вернуться оттуда. Благодаря этому теперь мы можем вглядеться в последствия погружения.
Индустриальное насилие
Последователи Гигера (см.: и) продолжают развивать свои шокирующие биомеханические фантазии, двигаясь по пути усиления реалистичности, благо технологии создания всё более детальных изображений стремительно развиваются. И тут возникает интересный вопрос: как можно квалифицировать художественное явление, с одной стороны, всеми силами избегающее смысловой связи с реальностью, с другой – стремящееся эту реальность собой подменить путем глубокого детализирования изображений? Складывается впечатление, что это противоречие между формой и содержанием подстёгивается намерением художника спровоцировать у зрителя болезненные ассоциации с личными потаёнными страхами. Ведь никто не будет отрицать, что художественные работы в этом стиле производят сильное впечатление. Но при этом трудно отделаться от подспудной гадливости – такого чувства, которое могло бы возникнуть у постороннего, случайно заглянувшего в анатомический театр в разгар действия. Вот в природе этой гадливости, этого скользкого отрицания действительности и кроется суть проблемы.
Наверное, каждому когда-нибудь приходись быть невольным слушателем какой-нибудь омерзительной физиологической истории, рассказываемой от первого лица (про травмы, например), когда хотелось крикнуть: прекрати, замолчи! А рассказчик тем временем во что бы то ни стало старается досказать, излить, опорожниться: ему без этого нельзя, надо закончить. Тут слушатель – жертва, а рассказчик – насильник, и взаимоотношения их складываются по законам изнасилования. Похоже, что с гигеровскими последователями происходит аналогичное: они стремятся извергнуть из себя нечто физиологически-склизское, постыдное, всесильное и немое, и поместить это в сознание зрителя, причем, насильно. Техничность, корой они достигли на этом поприще, восхищает. Смысл их действий – заставляет содрогнуться.
Индустриальное насилие
Индустриальное насилие
За техногенным мира совершенством
Сквозит позыв к постыдному блаженству:
Болезненным влеченьем к механизмам
Прикрыта сущность физиологизма.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «L51END»
Нагромождения индустриальных абстракций, сращённых с физиологическими элементами некроматического и гиперсексуального содержания – это уже нечто больше, чем классическая провокация мистических художественных школ, построенная на страхе смерти и опасениях перед лицом неизвестности. Вечность, которая разверзается сегодня перед цивилизацией – техногенного характера. И подобные изображения блестяще передают всю чудовищную бессмысленность и неизбежность грядущего. Они смакуют призрачные перспективы беспросветности, в которой всё человеческое окажется погребено под тотальным давлением технологии.
Предчувствие кошмара
Ожидание боли ужаснее самой боли. Это подтвердит любой, сидящий в очереди на прием к стоматологу. Предчувствие кошмара несравненно ярче самого кошмара, надо только правильно преподнести это предчувствие. Это знают художники, тяготеющие к мистическому. И потому дозируют horror, вплетая намёки на него в ткань предощущения. И когда это удается, в голове у зрителя происходит взрыв, он как бы сам себя пугает, оттолкнувшись от увиденного, а произведение искусства тогда становится лишь детонатором, спровоцировавшим бурю. Причем, интересно, что чувство тревоги, возбужденное усилиями художника, может проистекать из совершенно иных источников, о которых создатель взрывоопасного произведения даже и не догадывался. И правильно: его дело – лишь спровоцировать, дать сигнал, условный знак, символ, код, чтоб в душе у зрителя потом рванули уже свои собственные запасы страха.
Но методы, которыми пользуется художник для такого рода провокаций, могут существенно различаться. Быть приземленными и возвышенными, прямолинейными и тонко завуалированными. Например, если взять такой распространенный в быту предмет, как банка маринованных помидоров, закатанная кустарным способом с применением йодированной соли, то многие знающие хозяйки подтвердят взрывоопасность такого предмета (соль должна быть обычной), и не рискнут держать такую банку на кухонном столе. Всякое ведь может произойти. Предмет заряжен тревогой. Другое дело, сами последствия такого взрыва – вся кухня в кровавых ошмётках от несчастных томатов, весёлое воспоминание об испуге. Ни от каких предчувствий нет и следа. Но до тех пор, пока заряженная банка стоит у вас перед носом – забудьте покой. Ожидание убьёт вас.
А что касается методов более утонченных, то сегодня перед нами как раз такая работа: тонкая, выверенная, внушающая трепет, порождающая истинное мистическое переживание, где-то даже садистская. В ней нет и не может быть никакого там фарша и кровавых соплей, дело тут куда более серьёзное. Перед нами ребёнок, плавающий в ванной. Девочка с распущенными волосами. Она смотрит в глаза зрителю. И вот тут нам почему-то делается по-настоящему страшно.
Готика
Готика
Он к ванной подошёл. В душе тревогой тёмной
Зашевелилась леденящая зима.
Там был ребёнок. Скользкий. И огромный…
Так, пролетая над Солярисом, пилот сошёл с ума.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Готика»
На беду, тонкая ткань этого жутковатого произведения непрочна, и анализировать ее – всё равно, что разбирать по ниточкам паутину. Почти невозможно. Тронь арку ванной, поправь волосы, сдвинь бровь – и всё мистическое великолепие кадра безвозвратно разрушится. Поэтому самым правильным будет, наверное, вот прямо сейчас, оставив все разговоры, распечатать картину – и на стену перед рабочим местом. Или хотя бы на рабочий стол, на чёрном фоне. Только смотреть и ничего не говорить. Смотреть и трепетать. Смотреть и трепетать в предчувствии кошмара: ну кто бы мог подумать, кто бы мог подумать?..
Как передать движение?
Не стоит тешить себя иллюзией, что, показав в своем произведении некий переломный, или даже последний, миг человеческой жизни, достаточно ограничиться прямым указанием на событие. Многие сталкивались с этим еще на этапе романтической чернухи, свойственной дозревающему юношеству: изобразишь, скажем, висельника, а ненатурально получилось, нестрашно, игрушечно. Висит он себе эдак мешком, и нет энергии, нет «жизни» в кадре. Облом. И творчество – под диван!
И только потом, с опытом, понимаешь, какой такой энергии не хватило творению. Эта энергия – движение. Как если бы слушатель сопереживал симфонии настолько, что становился ее соавтором на уровне внутреннего слуха, так автор художественного произведения должен предоставить взору зрителя траекторию для перемещения неких зрительных точек, концентратов внимания. Это управление вниманием зрителя на статичном изображении достигается несколькими способами. Один из них – смещение резкости движущегося объекта в заданных направлениях. Если, скажем, требуется изобразить стремительно движущийся автомобиль, то для этого его можно слегка подразмазать в сторону, противоположную движению. Это придаст динамики объекту и исключит двусмысленность кадра. Впрочем, этот элементарный пример не будет действовать в случаях, когда художник замахивается на человеческую трагедию. Вернемся к висельнику.
Какие объекты и в каких направлениях должны поплыть в кадре с таким изображением? Очевидно, возможны 2 варианта.
1. Резкий рывок объекта вниз, значит его «тень» размывается кверху (получится, что еще и душа тут же отлетает – мистика, словом). При этом фон остается статичным.
2. Наоборот, максимум резкости, контраста, четкости и света на фигуре повешенного, с расплыванием элементов окружающего фона от силового центра полотна.
Если добавить к этому, что куда интереснее недосказанность (как полуобнаженная женщина манит несравнимо сильнее женщины голой), выраженная в том, что висельник целиком не так выразителен, как, скажем, только лишь отдельно взятые его ноги, да еще и увиденные глазами самого умирающего (словно вешается зритель), то получим сегодняшнюю картину…
Anomalia ciszy
Автор: Wojtek Aleksandrowicz
Название: Anomalia ciszy
Тема: Терзания сдирал с лица как маску, не в силах вынести мучений продолженья. Но пытка длилась, и кричать – напрасно. Боль криком не унять. Как стоном – униженье.