Тонкое чувство
Где тонко, там и рвётся.
Народная примета
Удивительны дела и помыслы твои, человек. Особенно, с учётом того, что Господни пути – неисповедимы. Сладостны мечты твои, человече, планы тебя окрыляют; воплощение же их – удручает. Когда же ты счастлив – приближаясь к цели или достигая её? Поначалу кажется, что к целям своим стремишься ты, видя в их достижении счастье. На деле же выходит, что счастлив ты был, только пока была у тебя цель, пока было, чего ради барахтаться. А как только цель переселилась из будущего в прошлое – вот и некуда идти тебе больше, и желать тебе нечего. Обращаешь ты взор свой назад, на дела свои, человече, и обращаешься соляным столбом, холмиком с камушком, ибо незачем тебе больше небо коптить.
Кто заметил такое в себе или в других – ищут иного оправдания сердцебиению своему. В тонком чувстве любви себя ищут. Любовь-то – она ведь чем хороша? Многоликостью форм, бесконечностью сочетаний, сладостью мук. Любовь-песня. Любовь-жертвенность. Любовь-защита. Любовь-милосердие. Любовь-страсть. Любовь во имя. Любовь вопреки. Любовь от сердца. Любовь от разума. Любовь тела. Любовь духа. К солнцу любовь. К жизни. К ребёнку. К дереву. К реке. К творчеству. К созиданию. К мужчине. К женщине. К родителям. К Богу. К земле. К морю. К тебе. Ко мне… К себе любви только вот не бывает. Потому что любовь – она всегда наружу лучится, и греет душу только своим отражением. Если же внутрь её направить – сожжёт, только и всего.
Кто этого не знает, тому любовь непонятной кажется, и опасной. «Тонкое чувство», – говорят они. Не понимают. Не разбираются. Боятся его и сторонятся. Тонкое чувство любовь – потому что несъедобно. Нельзя его в рот положить, пережевать, проглотить и насытиться. А если человеку сызмальства в башку вдолбили, что он только жрать рождён – так любовь ему не по зубам окажется, подавится он ею, искалечится. А кому ж умирать непонятно за что захочется? Вот и живут такие долго-долго, сердце своё от растраты оберегают, и всё ждут, что придёт к ним однажды любовь, и накормит их досыта счастьем. И ничего с них за то не потребует. Тонкое чувство.
Тонкое чувство
Тонкое чувство
Любви ценней её предвосхищенье
Любому, кто надеждою томим:
Не оставляй же нас, прекрасное томленье,
Мы счастливы страданием своим!
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «***»
Любовь живёт в сердце, а в мир выглядывает через глаза. Если любовь раздеть, ей не стыдно – она от этого только краше делается. Потому что глаза остаются теми же, что и были, не на них одежда была. А вот в иные глаза и при одетом теле смотреть неловко – наглые, жадные, бесстыжие, продажные глаза бывают; колкие, злые, властные бывают глаза; едкие, больные, мёртвые глаза бывают. У шлюх, у политиков, подлецов да стяжателей тоже глаза ведь есть. Только ничего из них не выглядывает. Потому что не глаза то, а просто глазные яблоки, стекловидные тела да роговицы с хрусталиками. И безоружны те яблоки перед страшною тайной тонкого чувства. А потому и рвётся у них всё, что тонко: горечь ненужных побед обессмысливает им прожитое – безвозвратно.
Тайна денег
Пять ученых мужей
прах горстями едят
и о камень сединами бьются.
…и превратилось всё золото
в черепки.
Лукавству денег нет предела. Они заманчиво маячат на горизонте, предельно понятные и непостижимые одновременно. В силу того, что деньги – универсальный эквивалент всем измеряемым ценностям, они стремятся подменить эти ценности собой, оценить неоценимое и установить меру всем вещам, всему, из чего состоит мир. Но проблема в том, что мир принципиально неизмерим, а потому не может иметь меры. Отсюда проистекает глобальное противоречие человеческого бытия, благодаря которому деньги стали величайшей тайной, о которую разбиваются лбы, ломаются судьбы, спотыкаются жизни, и, в то же время, благодаря которой совершаются поступки, делаются открытия и перекраиваются границы. И эта тайна, разумеется, стала предметом пристального внимания искусства, изобразительного в том числе.
Кто не мечтает о них, их не имея? Кто не боится с ними расстаться, их получив? Кто не связывает с ними свои планы, не ставит от них в зависимость своё счастье? Кто принимает решения без оглядки на деньги? Кто не боготворит и не проклинает их? Кто не пытался сделать вид, что их нет, и не убеждался, что от них зависит всё? Кто готов оспорить связь с деньгами свободы, безопасности, благополучия, удовлетворения и исполнения мечты? Кто свободен от порабощения ими? Трудно отстаивать свою независимость в мире, где деньги играют первую скрипку. Где главный герой кинематографа – чемоданчик с купюрами. Где спортивный азарт измеряется оборотами клубов и гонорарами игроков. Где произведения искусства выступают в роли объектов для инвестирования. Где браки заключаются на страницах договора о предстоящем разделе имущества, а дети становятся предметом торга. Где роскошь соседствует с нищетой, а культ потребления стал международной религией. Где жажда обладания ненужными предметами сводит людей с ума, толкает к насилию, сажает за решётку, выбрасывает из окон. Власть денег сильна, и тайна их не разгадана.
Говорят, что если все деньги мира поделить поровну между всеми людьми, то через месяц имущественное неравенство вернётся к прежним масштабам. Замечено, что ударный труд не гарантирует от нищеты, а патологическое лентяйство не истощает роскоши. Гении нередко умирают в бедности, а ловкачи и прохвосты натаскивают простаков на «гениальность». Потом и кровью добытые капиталы истощают своих владельцев до отвращения к богатству, а крупные выигрыши и сказочные наследства никогда не задерживаются в распоряжении счастливчиков. Денег хотят все, но добиваются их немногие, а повелевают ими – единицы. Каждый благоволит деньгам, но никто не знает, как сделать так, чтобы их стало достаточно.
Тайна денег
Тайна денег
Кто раньше встал – того и тапки:
Простую истину бубня,
Светили бешеные бабки,
Лукаво фонарём маня.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Вам светят БЕШЕНЫЕ БАБКИ!!! (визуализация мечты)»
Источник изображения
Они такие весёлые, эти старые добрые старушки, такие работящие и свойские. Они ничем не пахнут, любят счёт и липнут друг к другу. Их можно грести лопатой, когда их куры не клюют. Они кажутся столь обезоруживающе доступными, что невозможно удержаться от прикосновения к ним. Они бесполы и готовы отдаться и женщине, и мужчине – за труд, за время, за энергию, за идею. За услугу, за товар, за помощь, за слово. За удовольствие, за избавление, за потакание, за покрывание. За унижение, за безнаказанность, за подлость, за обман. За кражу, за убийство, за соучастие, за преступление. Ибо мерою денег – доля земли, доля праха в сути вещей. И тайна их – под ногами.
Сон в музее
Слабая память прибавляет нам сил.
Навязчивые сновидения бывают разные, и посещают многих, особенно в детстве. Кому-то из ночи в ночь снится лифт, лестница или дверь; кого-то навещают таинственные незнакомцы, преследуют неведомые существа, настигают стихии; к кому-то приходит тоска, подкрадываются страхи, или подступает яйцещемящее чувство полёта. Какими мы ощущаем себя во сне? По-прежнему ли мы взираем на мир из раковины тела или смотрим на себя со стороны? Да и кто мы такие сами в том сне, вымороченные дневными переживаниями, вернувшиеся в былое, обеспокоенные отсутствием сомнений в реальности происходящего? Почему предметы и тени, цвета и звуки, предчувствия и подозрения обретают мистическую значимость именно во сне, заставляющую содрогаться от масштабов переживаемого, просыпаясь в слезах, в поту или с криком, а потом тосковать от бессильной невозможности передать пережитое другим, облечь в слова и тем уничтожить тонкую материю сна?
Уж не потому ли всё это происходит с нами, что всякий сон – это прогулка по музею пережитого, питаемая упущенными возможностями несостоявшегося опыта? Переходя из зала в зал, от экспоната к экспонату, мы движемся вдоль линии собственной жизни, ежесуточно вырываемые наружу сквозняком действительности. В иных залах темно, не разобрать ни одной экспозиции. Другие – ярко освещены, бьют в глаза буйством красок, ослепляют карнавальною мишурою. Где-то вдали галерей есть залы, давно устоявшиеся впечатлениями пыльного детства, где-то ещё ворочается, устраиваясь поудобнее, юность, а тут, совсем рядом, идут вовсю строительные работы и свежие следы побелки пока не сметены с волокнистых зигзагов паркета.
Когда придёт старость, и жизнь станет бедна на впечатления, то значимость музея пересиливает в душе всё остальное, и человек переселяется в его душные залы, любовно перебирая дорогие сердцу экспонаты и смахивая пыль с витрин с милыми сердцу безделушками. В этот музей нет ходу посторонним, лишь изредка какой-нибудь родственник или социальный работник заглянет из вежливости в твой фотоальбом, и скажет: «Забавны вы были в детстве». И – словно машина прошумит за окном музейного зала, всколыхнёт занавески, прочертит фарами квадраты на потолке и стенах, и снова наступит тишина. Тихо и незаметно существует музей жизни, пока дышит его хозяин, пристально вглядываясь в туман минувшего, поглаживая старческой рукою снимок со своим забавным детским лицом.
Сон в музее
Сон в музее
Вся жизнь промелькнула, как будто во сне.
Остались лишь воспоминанья:
Ребёнком в музейной стою тишине,
И сквозь объектив обратились ко мне
Старухи седой причитанья.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Сайберия»
Увидеть ребёнка, одиноко прогуливающегося среди мрачноватых музейных витрин – всё равно, что попасть в собственное навязчивое сновидение: музеи мертвы, и ребёнку там, как и на похоронах, делать нечего. Тревожно оглянувшись на зов фотографа, в такой обстановке дитя рискует лицезреть самоё себя, вглядывающееся спустя десятилетия фантомом вневременья в собственную душу. И оттого эта работа вышла столь удушающей. Она как сон в музее, из которого нет выхода, ибо до поры негоже погружать ребёнка и в без того неизбежную затхлость мертвечины, которой он ещё надышится в своём личном музее, если доживёт.
Зеркало, души!
Улавливать своё состояние не так-то просто. Например, человеку не дано посмотреть своими глазами на собственное лицо. Приходится довольствоваться отражением в зеркале, эмпирически верить в то, что отраженный образ соответствует оригиналу.
.
Женщины боготворят зеркало, для них оно – окно в мир. Их настроение, мысли, чувства, самоидентификация и мироощущение зависят от того, что видят они в том окне. Поэтому так подолгу они сосредоточены на своём отражении: не просто крутятся или прихорашиваются, но любуются, придирчиво изучают, сосредоточенно вникают, налаживают духовную связь, внемлют ей, настраиваются и общаются, черпают силы и отдают себя самоё; жертвуют временем жизни, но шагу не ступят в действительность, пока зеркало не отпустит. У женщин с зеркалом должно быть полное взаимопонимание, их отношения мистически драматичны, в них – тайна.
Мужчины этого не знают, они этого не понимают, им это женское внимание к отражению чуждо, и потому оно их раздражает. Но всё равно они ощущают мистическую подоплёку таинства, и даже бывают заворожены ею – когда не могут отвести взгляда от женщины, преображающейся на глазах при помощи косметики. Не сознавая причину транса, они относят происходящее на счёт своих чувств к объекту наблюдения и впадают в заблуждение. Многие женщины умеют пользоваться этим, пробуждая к себе мужской интерес. Женщины сморят на себя глазами мужчин, поэтому им важно видеть то же, что видно мужскому взгляду. Себя.
Женское «Я» – красота и любовь, воплощённые в чувствах, в семье, в детях, в мужском восхищении. Всё это и стремится разглядеть в зеркале каждая женщина. А вот мужчины видят в зеркале совсем другое, ибо мужское «Я» – сила и самоутверждение, воплощённые в успехе, свершениях, статусе и женской страсти. Всё это не имеет к внешности особого отношения. Зеркало для мужчин – объект мистификации, чуждый мужской натуре, предмет, которого следует остерегаться, ибо он внедряется в мир препятствием между их личностью и самоидентификацией.
И лишь коварство зеркала объединяет обе противоположности: подойдя к зеркалу, и мужчина, и женщина могут ткнуть туда пальцем и сказать себе «Это – я», и… обмануться. То, что там видно – не ты. Хотя зеркало и пытается всеми силами убедить тебя в обратном. Всмотрись внимательнее и спроси себя: хотел бы я остаться мной, после того как то, что я вижу в зеркале – а это известно совершенно точно – умрёт? Ответ положительный. Тогда что же такое это «Я»? Что мне дорого во мне в качестве меня самого? Ответ прост: самое дорогое – это личность. Именно сохранение личности волнует нас в вопросе о том, есть ли жизнь после смерти. Но – очень ли часто мы сожалеем о том, что не помним, была ли у нас прошлая жизнь? Возможно, влившись в единство мироздания после своей жизни, мы и не вспомним, что мы были нами. Поэтому самое дорогое – не то, что мы видим в зеркале, а то, что есть сейчас, и то, что подвластно памяти. То, что спрашивает себя о себе.
Зеркало, души!
Зеркало, души!
Не спрашивай у зеркала ответ
На свой вопрос «Кто я?»
Лишь только сей предмет
Окажется между тобой
И тем, кого в нём видишь –
Покажется, что разницы и нет.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Про зеркало души»
Этого не видно сразу, но ведь тут в кадре три персонажа: накрашивающая губы барышня, наблюдающий за её действиями юноша и фотограф, чья левая рука бесцеремонно придаёт необходимый угол зеркалу, зажатому у барышни в руке. Точно так же и любое зеркало вмешивается в наше сознание, стоит лишь посмотреть на своё отражение. Химеры и призраки, населяющие зазеркалье, способны смешиваться с реальностью, служа факирам и порождая чудовищ. Пересадка женского рта на мужское лицо – как раз и есть такой жутковатый трюк, на который они способны. Это мгновение назначено юной паре наблюдательным фотографом, что не скрывается, и оттого выглядит забавно. Но часто ли в своей жизни мы не замечаем присутствия подобного режиссёра, жонглирующего нашим восприятием действительности?
Опиум для толпы
Нет ничего отвратительнее большинства.
Миллионы мух не могут ошибаться.
Есть в публичном отправлении религиозного культа нечто постыдное, сходное с раздеванием на людях. А может, даже и срамное: ведь тело-то у всех одинаковое, а вот душа – потёмки. И обнажать перед посторонними такое интимное дело, как обращение к высшим силам с молитвою, мистическое общение своей сущности с мирозданием – значит сфальшивить перед самим собой, ибо нельзя сосредоточиться на вечном, зная, что на тебя смотрят. Всё равно, в той или иной степени будешь контролировать, как выглядишь, каким предстаёшь в глазах окружающих, взвешивать, что подумают о тебе да как оценят. А эти чувства суть мирская суета, поза, для освобождения от которой молитва и предназначена. Но почему же тогда строят храмы, называя их домом божьим, зачем собираются толпою и проповедуют публично, песнопения возносят хором и совершают обряды разные, а то и сливаются в экстазе веры со слезами и припадками? А зачем правители принародно молятся, возведя очи горе, а то и лобызая символические изображения? Неужто они и вправду в эту минуту обращаются мыслями к Богу – кто поверит в это?
Конечно же, общественные религиозные культы нужны совсем не для духовного просветления. Когда люди собираются группой, часто не зная друг друга, но во имя общей цели, причём, неважно, какой, с ними всегда – всегда! – происходит нечто очень нехорошее. Это нечто снимает стеснение, поэтому на нудистском пляже не стыдно. Это нечто даёт чувство локтя, поэтому шагать строем – весело. Это нечто лишает разума, поэтому футбольные болельщики звереют. Это нечто устраняет чувство опасности, поэтому совершаются революции. Это нечто замещает сознание, поэтому бросаются в штыковую атаку с бессмысленным лозунгом на устах. Это нечто подсказывает, что делать и как жить, минуя головной мозг, поэтому публичная молитва никого не смущает. Имя этому – потеря индивидуальности.
Личность любого человека наделена податливой аморфностью, которая структурируется посредством внешнего воздействия. Наследственностью, средой и воспитанием такое воздействие не исчерпывается, а лишь настраивается. И чем дальше – тем сильнее на структуре личности сказывается жизненный опыт, воля, информация и образ жизни. Но есть и деструктивное влияние, возвращающее личность к аморфному состоянию – это стресс, болезни, химические вещества и другие люди. Да, именно люди, общество, социум в сегодняшнем их состоянии стали факторами деиндивидуализации. Время духовного единства ученика с Учителем, если и было когда-то, сейчас ушло. Теперь наступило время манипуляций, когда целью каждого оказалась возможность влиять на других. Но с каждым шагом в этом направлении любой человек парадоксально оказывается всё больше вовлечён в зависимость от других манипуляторов.
Эта зависимость формируется культивацией псевдоценностей массового сознания, насаждением потребительской психологии, публичным отправлением религиозных культов. На краже индивидуальности у большинства построен фундамент общества, государства, цивилизации. Культ потребления, мировые религии, информационные шоу – всего лишь очередные формы рабства, на котором всегда строилась пирамида человеческого существования. Так уж получилось: иной формы жизни, кроме паритета поводыря и паствы, лидера и нации, царя и народа, элиты и быдла – называйте, как угодно – пока ещё не придумано. И разговоры о равенстве возможностей так и останутся сказкой до тех пор, пока не будет равенства по рождению. Но до тех пор, пока не сформируется новая форма общественного взаимодействия, этого не случится. А сформируется ли она когда-нибудь вообще – весьма сомнительно. Так что без опиума для толпы в обозримом будущем не обойтись.
Опиум для толпы
Опиум для толпы
О зов толпы, о чувство стада!
Как сопричастностью тебе
Душа обманываться рада,
Рабой покорена судьбе!
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «ля илляха иляллах, или народы ислама»
Эта фотография сотни здоровых состоявшихся мужчин сделана в центре Москвы в период религиозного праздника. Для этих мест немного непривычно, но потому и показательно: каждому прохожему, кто видел эту толпу со стороны, было жутковато, даже несмотря на то, что большинство её участников настроено дружелюбно. А страх этот вызван тем, что такая масса лишена индивидуальности – в силу того, что объединена религиозным чувством. И каждый, кто в толпе – не ощущает себя собой, ибо опоён опиумом единения. И каждый – слеп, не видя, куда движется, и зачем. Как, впрочем, и каждый из нас – в разной степени, но – каждый. Вот почему художнику не следует вливаться, вступать и присоединяться. Если он хочет увидеть хоть что-то – смотреть нужно со стороны. Хотя бы для того, чтобы было, что выражать.
Россия, умри за меня!
Мне говорят: «Умри за Ирландию», а я отвечаю: «Пусть Ирландия умрёт за меня».
Нужна ли смертная казнь? Оправдана ли свободная продажа оружия? Что важнее: армия или образование, порядок или свобода слова, безопасность или справедливость? В чём состоит мотивация военной карьеры? Подразумевает ли патриотизм жертву на благо Родины? А когда Родина распалась, то патриотизм ли остаётся движущей силой гражданской войны? И если нет, то значит, в основе прежней милитаризации лежал не патриотизм, а нечто иное, что только принималось за него – но что тогда это было?.. Казалось бы, какое отношение подобные социально-психологические изыскания имеют к искусству? Между прочим, самое прямое. Дело в том, что искусство, как движущая сила самосознания человека, давным-давно используется государством для манипулирования подданными. И в этом состоит величайшая трагедия искусства – в том числе и, прежде всего, изобразительного, как самого доступного – созданное для воплощения прекрасного, оно стало инструментом подавления и подчинения. Выразительный пример такого использования – военные парады.
Вслушайтесь в тревогу барабанной дроби: почему сердце всегда бьётся в такт военному маршу? Вглядитесь в стройно марширующие ряды бравых парней, каждым шагом впечатывающих в мостовую пульсацию силы: даже интеллигенты не в состоянии удержаться от патриотического взвизгивания и великодержавной слюны, брызжущей из глоток, междометствующих хором. Как прекрасны жестокие деревянные лица солдат, словно выточенные из стали! Как упоительно осознание того, что всей этой вымуштрованной машине достаточно только короткого «Фас!», чтобы стереть с лица земли всю мразь и всех врагов. А сколько эстетического наслаждения доставляет лишь подержать в руках совершенное оружие! А уж прицелиться в другого вообще невозможно без упоительной дрожи в ногах… Надеть на себя блистательную военную форму и встать в стройные ряды тысяч таких же как ты, а затем величественно нести по городу статус принадлежности к силе. Гордиться великой страной. Проклинать царя за Аляску. Негодовать на тех, кто притесняет за рубежом своих. Быть готовым уничтожить радиацией любой народ, претендующий на наши далёкие острова. До слёз любоваться кораблями, танками, самолётами. Примкнуть к массе. Славить цезаря. Вступить в партию цезаря. Умереть за цезаря. Словом, жить во лжи.
Но вот государство разделилось на несколько новых территорий, и вчерашние патриоты оказались готовы глотки перегрызть друг другу только потому, что межу провели меж ними, а не метром в стороне. С азартом они врывают пограничные столбы, организуют таможни для ограбления друг друга и воинственно поглядывают в сторону утерянных просторов. А новые правители над ними всё так же карают и милуют, научают, как поступать и указуют, что чувствовать. Ориентиры мельчают, но не исчезают, отчего становятся ещё более едкими, как концентрат желудочного сока. Ложное чувство безопасности водит людей за нос, иллюзия осмысленности играет с ними злую шутку.
И вот уже украинский морской пехотинец чеканит шаг по Майдану, грозно поглядывая в сторону Москвы, готовый умереть за незалежность, очарованный её подавляющей и бессмысленной гипнотичностью. А ведь ещё вчера он мог бы с таким же успехом биться за ту же Москву. Но кто-то провёл по земле черту и сказал ему: «Ату!» И фотограф, подстёгиваемый возгласами заведённой толпы и одобрительно похлопываемый по плечу мэтрами фотоискусства, даже не понял, в какую стену только что уложил свой талантливый кирпич. Потому что все они – и пехотинец, и фотограф, и толпа, и мэтры, попали в поле действия того патриотического искусства, что отучает рассуждать и гонит чеканить шаг. Поэтому в их устах постмодернистский джойсовский выпад обрастает плотью и кровью, теряет утончённую изысканность и обаяние эстетического протеста, и в своей обретённой конкретике начинает звучать уже пугающе кровожадно.
Россия, умри за меня!
Россия, умри за меня!
Пока патриот марширует,
Планету на части членя,
Космополитизм протестует:
Россия, умри за меня!
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Морская пехота»
Строй бравых камуфлированных украинцев вклинивается в архитектуру кадра, как нож в податливое масло великодержавного сознания. Когда искусство оказывается проводником милитаризма, то автор совершает преступление против человечности. И тем жутче последствия такого преступления, чем меньше автор осознаёт свою ответственность за каждый новый труп, созданный оболваненными им безжалостными камуфлированными молокососами. Но молча взирать на эту мерзость совести хватает не всем. И авторам, которые осознают эту зависимость и стремятся обнажить её лживую сущность, чтобы заставить шевельнуться закисшие извилины толпы, ничего другого не остаётся, как эпатировать читателя заведомо двусмысленными лозунгами типа: Россия, умри за меня!
Нежность прошлого
Весь их мир постоянной спешки, постоянных заумных разговоров, вечного недовольства и озабоченности, весь этот внечувственный мир, где презирают ясное, где радуются только непонятному, где люди забыли, что они мужчины и женщины, – всё это было далеко-далеко...
. .
Раньше воздух был чище, хлеб вкуснее, а женщины – красивее. В прошлом всё было по-другому, вздыхают старики. Всё было чище, светлее, искреннее. Солнце сияло ласково, вода в реке была прозрачной и колбаса пахла мясом. Всё было настоящее, сокрушаются они. И отчасти они правы: теперь всё какое-то пластиковое, это действительно так. Вокруг – сплошные суррогаты. Вместо макарон – растворимая лапша, вместо пляжа – солярий, вместо таинственной кудрявости – презентативный бикини-дазайн. Конечно, они правы: со всех сторон в мозг ломится сумасшедшая еда и лезут какие-то ненужные безумные предметы, которые надо успеть потребить в бешеном темпе. В себе с удивлением обнаруживаются невиданные доселе насущные потребности, без которых человек превращается в овощ. Кстати, об овощах: таинственные невидимые враги окружают со всех сторон: генно модифицированные организмы, вертикаль с мигалками, диоксиды с нитратами, платное среднее образование, кредитная кабала, излучения с видеонаблюдениями и страх потерять что-нибудь важное (здоровье, работу, фигуру, телефон) или даже неважное (совесть, такт, вкус). Ежедневная борьба с призраками: против коррупции, за модернизацию, как дать, чтоб взяли, как взять, чтоб не посадили, как не попасть в психушку, где добыть ещё денег). И так далее, и так далее. Действительность и в самом деле ужасна. Настоящее невменяемо, считают старики. И они почти правы. Но – не во всём.
Ведь прошлое, которым они живы, которым питаются, в котором черпают свою куцую жизненную энергию, за которое цепляются изо всех своих иссякающих сил, это прошлое на самом деле не было столь прекрасным. Там, за пределами лет, остались свои проблемы, которые не есть основа человеческой памяти, ибо думы о былых поражениях способны свести в могилу, но мысли о победах – от неё уберечь. Прошлое видится через этот оберегающий фильтр всеми, у кого оно есть. А ещё, особенно если это отдалённое прошлое, оно ощущается истинным раем, поскольку переживалось молодыми и здоровыми людьми. Которые бежали вприпрыжку просто от избытка сил, влюблялись без ума от свежести сердца и восхищались закатами от новизны ощущений. Их органы чувств работали на все сто, даря свидание с миром во всей его полноте. И это чистая правда: прошлое прекрасно – если принять во внимание субъективность восприятия действительности. Оно прекрасно только в силу того, что ощущалось прекрасными юными созданиями, а не сгорбленными болезненными ворчунами – в качестве настоящего.
Зато теперь, пытаясь проникнуться непостижимой тайной утраченного рая, жители нынешнего пластикового мира с недоумением и недоверием вертят в руках поблёкшие фотографии, всматриваются в паутину трещин на живописных полотнах, с усмешкой бросают взгляд на чёрно-белое лилипутовое стрекотание первых кинохроник… Им не понять, что же прекрасного в этом искусственном прошлом, даже не пытающемся выдать себя за правду, подчёркнуто ирреальном. Да и какой смысл судить об этом забытом мире мерками потребителя, убеждённого, что красота эквивалентна способности заместить реальность: мол, чем труднее отличить вымысел от правды, тем ценнее творение. Никакого.
Но есть в этом непостижимом ретро одна черта, из-за которой никто и никогда не сможет отвязаться от него. По крайней мере, до тех пор, пока человечество окончательно не переселится в свои системные блоки, ноутбуки и смартфоны, потеряв всякую связь с реальностью. Эта черта – искренность. Искренность, недоступная суррогатному мировоззрению. Искренность, которую нельзя сымитировать, как нельзя соврать правду, зажечь воду или родиться обратно. Эту искренность можно обнаружить по-разному. Например, в движениях совести. В способности жертвовать собой. Или в нежности. Ведь нежность в современном мире вообще, и в искусстве в частности – это неясный туман, умильные мордочки, романтические обводы, а то и вовсе катастрофически бессильные смайлики или минет в качестве высшей формы доверия. В общем, любой околокультурный мусор, свидетельствующий лишь о том, что нежность утрачена. А ведь она – величайшее достояние прошлого. И потому её редкие проблески в современном изобразительном искусстве приходится превозносить – из опасения потерять.
Нежность прошлого
Нежность прошлого
О прошлом ли светла твоя печаль,
О нежности ль, оставшейся в минувшем…
За ретушь памяти и нежности не жаль,
За сладость грёз – и прошлого не нужно.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Купание. 1»
Секрет притягательности этого изображения – в стилизованной нежности. Намеренное искажение цветов, характерное для убогой в техническом отношении, но искренней в отношении чувства, ретуши фотографий прошлого. Неестественно-ядовито расцвечены и розовость ткани, и зелень воды, и даже бледность тел – натянуто-пятниста, выстроена на нарочито грубом контрасте коричневого и белого. Необычайно узкий для современной фотографии фокус: резкостью наделены лишь персонажи, а пейзаж намеренно размыт. Благодаря этому обводы человеческих фигур излишне контрастны, что придаёт им прямо открыточную плоскость. Но все эти стилистические изыски – лишь для того, чтобы подчеркнуть её величество Нежность, рождаемую каждым жестом юных купальщиц. И нежность эта чиста, поскольку стилизация под ручную фотографическую ретушь наделила их непосредственностью, которая блестяще выступила в роли искренности. Нежность прошлого врывается в восприятие зрителя и шепчет безмолвными устами художника: мы молоды, пока живём настоящим.
Квартет в ванной
Как положить жирафа в коробку? Открыть коробку, положить жирафа, закрыть коробку. А как положить в коробку бегемота? Неправильно. Нужно открыть коробку, достать оттуда жирафа, положить бегемота, закрыть коробку.
Детская шутка.
Человеческое тело – незаменимый материал для фотографа. Особенно, когда тел много, а фотограф – один. Тогда, при определённой фантазии, он сможет сотворить из этого материала нематериальные композиции, пленяющие смелостью решений.
…Кто бы подумал, что четыре девушки смогут уместиться в одной ванной, да ещё и будут выглядеть при этом художественно, обворожительно и где-то даже демонически? Оказалось – смогут. Похоже, что и сам фотограф не ожидал от своей идеи таких возможностей, более того, был ошеломлён увиденным, потрясён своей прозорливостью и в результате включил в композицию даже собственные ноги, чтобы подчеркнуть бесценную роль автора в достижении результата.
Четверо в одной ванной, не считая фотографа. Но почему при всей комичности этих слов работа не выглядит смешной или нелепой? Почему она смотрится, она цепляет, она удалась? В чём секрет? Причин тому несколько, и вот некоторые из них. Композиционно расположение тел выглядит хорошо продуманным, не случайным. Общий вид изображённого хорошо передаёт глубинную женскую сущность, и выражается это в том, что в такой тесноте и сплетении членов фигуры смотрятся, как единый организм, Лернейская гидра, медуза Горгона, шестирукая буддийская богиня Тара. Головы наклонены в разные стороны – как у соцветия из четырёх цветов. Груди не случайно прикрыты руками, а волосы собраны, – никакого эротизма, ведь он только обещан зрителю. Обещан вкрадывающимися в рамку кадра мужскими ногами – разве это не находка? Взгляды моделей устремлены в объектив – от четырёх пар глаз нельзя оторваться. Отсутствие цвета – ключ к разгадке. Фотография не просто чёрно-белая. Она нарочито зерниста и утончённо затемнена. Ей хорошо, ей необходимо быть уплотнённой, сконцентрированной, лаконичной – она близка к совершенству, ибо бессовестно жонглирует документальностью, ловко имитируя факт.
Квартет в ванной
Квартет в ванной
Их четверо, но каждая вольна
Четырёхкратно женственность умножить
Сознанием того, что рождена
В квартете соло исполнять одна,
С оркестром тел соприкасаясь кожей.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «...сборная четверка по Bobsleigh»
И ещё об одном маленьком секрете фотографа необходимо упомянуть. В этой ванной сегодня происходят неоднозначные события: автор работы умудрился размыть возраст его участниц по воображению зрителя. Неминуемое подозрение, что перед нами несовершеннолетие, пестуется его искусной рукой намеренно. Ведь это придаёт развратную пикантность снимку. А достигается эффект сочетанием эмбриональных поз с ракурсом съёмки: головы моделей заметно ближе к объективу, чем их тела, от чего последние кажутся маленькими, недоразвитыми, детскими. Безусловно, волосатые ноги автора оттеняют эту детскость, как в своё время оттенялась женственность жён Синей Бороды и беззащитность кукол Карабаса Барабаса. Квартет в ванной зазвучал, спасибо за внимание.
Последствия погружения
Последствия погружения могут быть необратимы. Кто нырял в морскую пучину, знает, что ориентироваться в почти беззвучном трёхмерном пространстве с искажённой перспективой трудно и непривычно. Так и ждёшь, как какое-нибудь подводное существо подберётся к тебе со спины и прикоснётся колышущимся и хладнокровным ужасом, обовьёт и утащит или, по крайней мере, напугает. И потом, когда твоё тело выловят рыбаки, тебе уже будет совершенно неважно, что никакого чудовища не было, а причиной утопления послужил только собственный страх. Но загадка беспричинного взволнует оставшихся и породит пересуды, сплетни и домыслы, которые медленно материализуются на дне морском, служа причиной новых утоплений, уже не столь иллюзорных, как первое.
Спуск в мистическое, инфернальное, лежащее в основе этих рассуждений, обладает ещё более затягивающим, обволакивающим свойством. От вязкого фатализма, охватывающего всякого мистика в ответ на пустые попытки порвать с прошлым, невозможно избавиться, как от жвачки в волосах. И чем больший ужас вселяется осознанием безысходности в душу такого человека, тем быстрее закручивается безудержная воронка необратимости. Рано или поздно наступает момент, когда поток собственного сознания поглощает своего носителя, воды вневременья смыкаются над ним и живительные солнечные лучи поглощаются толщей бесконечных искажений.
Вот почему художники, практикующие мистические погружения в поисках совершенства, иногда не возвращаются, сгинув навсегда в зазеркалье подсознательного. Вот почему зритель склонен наделять иные полона неизъяснимой мистической силой, не в силах квалифицировать вливающуюся через зрительный нерв энергию, проистекающую из некоторых загадочных полотен. И когда перед нами оказывается очередное сплетение тонких энергетических потоков, которые медленно, словно волосы русалки, движутся между изображением и глазами и незаметно обволакивают сознание, наша способность различать движение и покой растворяется, а разум убаюкивается вибрирующими бликами.
Последствия погружения
Последствия погружения
Без дыхания сердцебиение
Означает приготовление
К подсознательному погружению
Без гарантии на возвращение
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «***»
Путешествие в один конец – это не просто поездка туда, откуда не возвращаются. Это – путь к себе, в себя, за пределы пространства, в бесконечность всеохватного «я». Почувствовать, что дверь туда всегда рядом, очень просто. Достаточно задержать дыхание и запретить себе вдох, когда сдерживаться не будет сил. Или, напротив, провентилировать мозг, надувая воздушные шарики, хотя бы десяток подряд. В обоих случаях нарушается баланс кислорода в крови, и полуобморок заставит вынырнуть в жизнь. Но чувство того, что каждую секунду мы ходим по краю, останется. В тот миг, когда оно посещает, человек прозревает. Его взгляд обретает неизъяснимую глубину и всеохватность. Именно такой момент и запечатлён в глазах у девочки, нырнувшей сегодня в подсознательное. Она почувствовала, что может и не вернуться оттуда. Благодаря этому теперь мы можем вглядеться в последствия погружения.
Дым бородой
О мастерстве художника ярче всего свидетельствует искусство писать портреты. И потому, наверное, портретная живопись больше других стандартизирована. Приёмов портретописания и технических уловок для достижения выразительности портрета неисчислимое множество. Но единственным доказательством умения рисовать всё же останется портретирование, несмотря ни на какую стандартизацию. Что же с фотографией? Да, то же самое. С портрета начинают, когда впервые берут в руки камеру. Портретом же и заканчивают, подводя итог своему умению. Портрет – самое простое, и самое сложное в изобразительном искусстве. И вот почему.
Уже давно замечено, что все люди делятся на фотогеничных и не очень, то есть тех, кто на фотографии всегда смотрится хорошо, и тех, кто лучше бы и не фотографировался вовсе. Причём, это качество не зависит от природной привлекательности индивида: в жизни он может быть красив или уродлив, но то, каким он окажется на фотографии, предсказать невозможно. Мгновение, два, три – и вот диагноз поставлен, естественный отбор осуществлён. Этого хоть на витрину вешай, а тому – и в паспорт заглянуть неловко. Всё дело в том, что человеческое лицо несимметрично. Левая и правая половины лица настолько разные, что словно бы не принадлежат одному человеку.
В естественных условиях, когда лицо в движении, эта асимметрия работает на то, чтобы передать окружающему миру невербальные сигналы от своего хозяина. Во многом этот язык тела читается благодаря соотношению, в котором оказываются родственные линии на двух половинках лица. Простейший пример – поднятая бровь или прищуренный глаз: сравните, что выражает лицо с одной поднятой бровью или с одним прищуренным глазом, с тем, что оно выражает, когда обе брови или оба глаза делают это одновременно. Разница, что называется, налицо!
Тем не менее, даже в этом случае лицо останется асимметричным, только не так явно. Но стоит вдруг обеим половинкам человеческого лица прийти в полное соответствие друг другу – перед нами мертвец, покойник. Проверить это легко: достаточно слегка поколдовать в графическом редакторе, заменив половину лица зеркальным отражением другой половины, или просто приложить зеркало к фотографии анфас, располовинив изображённое на ней лицо по вертикали. Увиденное ужаснёт: получившееся лицо производит чудовищное впечатление. Это не будет лицо живого человека, это будет мистическая пародия на портрет, из которого высосана жизнь. Это лицо станет нефотогеничным.
Отсюда следует простой вывод: чем симметричнее данное человеку от природы лицо, тем менее оно фотогенично. Простым глазом этого не заметить, но опыт фотопортрета мгновенно прояснит ситуацию. И тут уже вступает в силу мастерство фотографа: человек непосвященный порабощён природными свойствами модели и ничего не сможет с ними сделать. А мастерство, если оно есть, позволит фотохудожнику рано или поздно вдохнуть жизнь в свою работу, и на фотографии модель окажется такой же, как в жизни – живой, непосредственной, тёплой. А потому и о мастерстве фотографа можно судить по созданным им фотопортретам.
Дым бородой
Дым бородой
Клянусь бородой и туманом
Из трубки с морским табаком:
Он не был простым капитаном,
Но сказочным был рыбаком.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Дом хрустальный»
Вглядываясь в клубы табачного дыма, петли свитера грубой вязки, в умудрённую седину, что срослась и с клубами, и с петлями, и, главное, в зрелое выражение глаз, легко осознаёшь силу воли и ясность мысли, заложенные в эту работу художником и выраженные её героем. И плавный переход лица в бороду, бороды – в дым, а дыма – во взгляд, увенчавший лицо, придаёт композиции округлость и законченность, кольцеобразно утверждённую на уровне самодостаточности. Таким и должен быть человек в расцвете лет: ясным и сильным. Чтобы дым бородой!