Краш-тест
Потому что тебе одному всё скажу, потому что нужно, потому что ты нужен, потому что завтра лечу с облаков, потому что завтра жизнь кончится и начнётся.
Достоевский. Братья Карамазовы
Все мы неудачники; все мы умрём.
Фаулз. Аристос
Логика современных инженеров такова: чтобы сделать автомобиль безопаснее, его нужно разрушить. Оценив повреждения, полученные манекенами, специалисты определяют, какие элементы конструкции требуется усилить, чтобы они защитили водителя, а какие – ослабить, чтобы они, разрушаясь при аварии, приняли на себя энергию удара и тем помогли устоять усиленным элементам. А если повезёт, то изучение последствий разрушения может натолкнуть и на принципиально новые идеи, сулящие технологический прорыв и победу в конкуренции с другими брендами. Одна из таких идей, например, привела к тому, что тяжёлый мотор, при лобовом столкновении оказывавшийся в салоне, у современных автомобилей в такой критической ситуации уходит под днище, благодаря чему у пассажиров возрастают шансы попасть на больничную койку, а не на железный стол.
Эта логика – не плод гениального открытия, а всего лишь заимствование у природы. Правда, эволюция куда более безжалостна, чем даже самый изощрённый маньяк-потрошитель. Перебирая тысячи форм, жертвуя мириадами живых существ, она прокладывает дорогу самым совершенным механизмам приспособляемости и выживаемости, какие только могут возникнуть у живого существа, наделяя ими всё, сущее ныне, в том числе человека. Это означает одно: те, кто придёт вслед за нами, будут отличаться от нас и будут совершеннее нас только потому, что мы жили, страдали и умерли. Если с нами этого не произойдёт, то после нас не будет никого. Но, чёрт возьми, как же трудно себе представить, что через сто лет никто из ныне живущих не будет ходить по земле! И если бы каждый из нас тайно не надеялся превозмочь безвременье своими деяниями, то что, кроме надежды, питало бы нас жизненной силой?
Но эта надежда имеет свои пределы: в повседневности мы с радостью освобождаем себя от страданий, тревог и боли, если только это освобождение становится возможным. Технический прогресс паразитирует на этом стремлении: смысл каждого нового научного изобретения, каждой технической новинки, каждого достижения цивилизации сводится к тому, чтобы облегчить человеку его земной путь, доставить ему максимум комфорта при минимуме усилий. Ведь это же естественно, правда? Но тут есть одна проблема.
Человечество катается на своих безлошадных телегах уже более ста лет, а жертв – в относительном пересчёте – меньше, вроде бы, и не становится. Грубо говоря, сколько смертей на сотню автомобилей в год приходилось, столько, похоже, и приходится. Дело тут в том, что как только автомобиль становится безопаснее, водитель тут же притапливает педаль газа. Малейшее усиление безопасности немедленно компенсируется новыми возможностями, которыми – таково правило прогресса – каждый обязан сразу воспользоваться. Ответ на вопрос «Почему?» очень прост: это эволюция человеческого вида продолжает отрывать нам головы в автомобильных авариях, впрыскивать героин в вены, заражать вирусом иммунодефицита, поражать мозг телевизионной пропагандой и творить с нами прочие мерзости, от которых весь наш комфорт и вся липовая безопасность катятся к чёртовой бабушке. Жизнь – это непрерывный краш-тест человека во имя сохранения вида. Поэтому, когда бездушные эксперты эволюции в виде безличных статистических механизмов будут с невозмутимым видом замерять смещение позвонков и фиксировать форму разрыва селезёнки у вашего трупа, выковыриваемого из груды искорёженного металла, не смущайтесь: это необходимо для того, чтобы ваш праправнук получил шанс родиться и пожертвовать собой во имя человечества – так же, как это обязательно сделаете вы.
Краш-тест
Краш-тест
Что жизнь твоя? Сражение
За первенство в судьбе:
Успей своё движение
Облечь в изображение
На финишной стене.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Павел Соло
Название изображения: «The Winner Takes It Wall»
Источник изображения
Что до художника, то его положение и тут разнится с участью соплеменников: сотворяя небывалое ценою ослепляющего и крайне болезненного прозрения, пусть ненадолго, но всё же, он получает божественную возможность сопричастия свершающемуся на небе и на земле посредством творческой энергии, в каждом акте своего творения постулируя недоступное прочим: «Я есмь, ибо свидетельствую сущее перед лицом грядущего». Конечно, ни один художник не избегнет участи размазаться о стену конечности существования. Но мысль о том, что его личный краш-тест предстанет в виде самого настоящего схождения с облаков, наполняет горечь его существования неизъяснимым блаженством.
Дети и смерть
Бактерии и вирусы – бесполые организмы. При каждом делении они мутируют и совершенствуются быстрее, чем мы. Против этого у нас есть только одно грозное оружие: секс.
Господин Никто
Какая связь между страхом смерти и стремлением иметь детей? Прямая и непосредственная. Воспитание собственного ребёнка – традиционный способ наделить осмысленностью собственную жизнь. Но это и нечто большее, гораздо большее. Это единственная возможность включить себя в цепь эволюционного развития вида. Причём, единственная – и для родителя, и для ребёнка. Если у вас нет детей, вы – тупиковое звено в эволюции, Ваш хромосомный набор не получит ни продолжения, ни развития, и как бы вы себя ни оправдывали, какие аргументы в обоснование своей бездетности ни приводили бы, ваше существование не имеет смысла, потому что оно останется за пределами вида, не привнеся в него и не получив от него, не причастившись Вечности через Жизнь. Но страшно и обратное: если у вас нет родителей, то где вам взять основания для собственного существования, как оправдать своё появление на свет, не имея источника, как передать себя Вечности, если некуда оглянуться и не на что опереться? Именно эта тягота в форме невысказанного страдания довлеет над сиротскими приютами и детскими домами. Там – общность маленьких людей, чьё существование не обосновано никаким оправданием: они есть, и в то же время их нет, ибо каждый их вдох отравлен ощущением изначальной случайности.
Сироты, не знающие родителей, поставлены судьбой в ужасное положение: жизнь, которую они проживают, семьи, которые они создают, дети, которых они рождают и воспитывают – всё это носит на себе отпечаток отчуждения от основного эволюционного потока. Они словно оставлены стоять на обочине в безуспешных попытках вскочить в проносящийся мимо поезд, вскочить самим или хотя бы подсадить на подножку вагона своего ребёнка. Удаётся редко. И вот это предчувствие грядущей тщеты читается в глазах каждого такого маленького человека, оно терзает любое сердце, способное к состраданию, и жжёт тем сильнее, чем определённее осознаётся бесполезность сочувствия, выраженного в какой угодно форме, от простого поглаживания по голове вплоть до усыновления. Обычно это не помогает. И именно это ужаснее всего.
Вот почему благотворительные акции и волонтёрство в детских домах проходят под таким психологическим прессингом, что начинают требовать от благотворителей и волонтёров не столько душевного тепла и участия, сколько силы воли, умения владеть собой, и даже, в определённой степени, сухости, психологического профессионализма и артистизма. Обычному человеку такая деятельность не под силу. И если уж среди этих людей появляется человек с фотоаппаратом, ждите пощёчины: он не даст вам усидеть на месте, он выжмет из своего зрителя чувство вины и скорби, обратившись к его вниманию со всей своей творческой энергией и, не дай бог, художественным талантом. Хотите, чтобы было больно? Тогда смотрите.
Дети и смерть
Дети и смерть
Можно погладить ребёнка по голове.
Можно на праздник ему подарить конфет.
Сглотнув отчаянье, выдавить: «Как дела? Привет».
Выдать сочувствие за надежду, которой нет.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Гульнара Вышку
Название изображения: «Сирота»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
Природа этой боли в безнадёжности. Кадр прекрасно акцентирует внимание даже самого толстокожего зрителя на том, что никакие конфеты и прочая благотворительность не меняют сути вещей: ребёнок всё равно остаётся безродным сиротой, с рождения выброшенным за обочину жизни и всем своим существом ощущающим это. Закушенная губа, запрещающая литься бесполезным слезам, которые всё равно упрямо прорываются наружу – как удар хлыста по той самой возможности наделить осмысленностью собственную жизнь через преемственность поколений, которой лишён персонаж фотоснимка. Зритель-то этой возможности не лишён, но укол фотографа состоит в том, что зрителю недвусмысленно напомнили о случайности и непостоянстве этой глупой надежды. Смерть ощущается не там, где лужи крови и горы трупов, а там, где лишают надежды на вечную жизнь, пусть даже в эволюции вида. Там, где кусает губы одаренная конфетами сирота.
Символ неприличия
Не нужно вежливости. Вежливость всегда скрывает боязнь взглянуть в лицо иной действительности.
В чем же, как не в безнравственности, нравственное превосходство поэтов, не говоря уж о циниках?
Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух… – Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят.
Если посадить чистую, белую, нежную, светлую, открытую, честную, светящуюся и совершенно голую девушку перед мальчишками предподросткового возраста и попросить их заниматься своими делами, не обращая внимания ни на модель, ни на фотографа, то уговорить их будет сложно. Не потому, что они то и дело с интересом будут отрываться от «своих дел», примагниченные бархатной упругой белизной с трепещущими полутенями. А потому, что они будут смеяться. А смеяться они будут не потому, что им в действительности смешно видеть голую девушку, а потому, что они смотрят на неё под взглядами друг друга. Они ещё дети, но уже пропитаны заботой о том, как выглядят в глазах окружающих. А в силу своего возраста, ещё не совладавшего с начатками эротических чувств, они стыдятся друг перед другом быть уличёнными в любовании красотой или в причастности к влюблённости. И это при том, что каждый и них осознаёт красоту. Но – не в силах признать её под взглядами товарищей. Со временем, конечно, эти взгляды изменятся, но образ мыслей разовьётся в сторону зависимости от общепринятого. Без этого они бы не смогли вписаться в социум. Но с этим – им обеспечено извечное метание между границами эстетического и ханжеского. И горе тем из них, кто будет оценивать эти границы, основываясь лишь на мнении окружающих, не в силах доверять себе.
Но если фотографу всё-таки удастся уговорить мальчиков сыграть свою роль (быть может даже, дав сначала им вволю наглядеться на стыдное), и затем суметь зафиксировать Её Величество Непринуждённость, то ничего смешного в кадре не останется и для взрослых, ибо он окажется одухотворён художественностью. В чём же художественность? Ведь раздеваться на людях неприлично… А в том-то она и есть: первый признак художественного в том, что оно способно взволновать, всколыхнуть что-то тайное и высокое в душе зрителя. Но – не за счёт адреналина (наблюдать за дракой тоже волнительно, но это не искусство). А за счёт лёгкого, очень тонкого покалывания той грани сознания, которая отдаляет красивое от неприличного.
О, как опасна и рискованна эта игра! Ведь в ней важна каждая травинка, каждый полунамёк, каждый, ещё только зарождающийся, жест, проявленный не в положении тела, но лишь в предстоящем движению напряжении мышц. Эта игра – высшее наслаждение художника. И эта грань – критерий художественного в искусстве. Обеспокоить, но не опошлить. Заинтриговать, но не обмануть. Намекнуть, но не сделать. Взволновать, но не дать объяснения, не договорить, не допустить определённости. И вся эта конструкция удерживается в равновесии только потому, что чувство дозволенного разнится у художника и у зрителя в строго определённом напряжении, не больше и не меньше.
Символ неприличия
Символ неприличия
Бельё сушилось на верёвке.
А ты – светилась без белья.
Не поддавалась маскировке
Мальчишеская страсть моя.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Пашис
Название изображения: «AMARCORD: Дворики Нашего Детства»
Источник изображения
После того, как первый культурный шок уляжется и на его место придёт вдумчивое созерцание, становится понятно, что центральный персонаж снимка – это мальчик, задумчиво подперевший лицо рукой и наблюдающий белое и прекрасное. Когда придёт время, он не пойдёт на поводу условностей ради приличий, и никогда не обратит из-за этого в бездарный прах свою жизнь, как сделал это Андрей Болконский. Быть может, однажды он, не успев подумать, бросится спасать кого-то из-под колёс, или поцелует любимую на глазах у прохожих, или заплачет на похоронах одноклассника не потому, что на него смотрят, и не взирая на то, что в чужих глазах он может выглядеть нелепо, а потому, что однажды перед ним сидела светящаяся голая девушка, и он один среди своих товарищей не постеснялся довериться себе и залюбоваться ею.
Круговорот судеб
Менее закалённого человека это могло бы подвигнуть на пересмотр всей его веры. По крайней мере, в смысле теории вероятности.
Том Стоппард. Розенкранц и Гильденстерн мертвы
Боготворить случайность, вверяя ей вращать колесо человеческой судьбы, люди начали ещё в Древнем Риме, обращаясь к Фортуне при малейшей возможности. А, скорее всего, и раньше – в Египте, Вавилоне, Ассирии. Особенно пышно расцвело поклонение судьбе в европейском Средневековье (тайные общества, карты Таро, религиозное мракобесие), да и на Востоке, с той лишь разницей, что азиаты принимали случайность покорно, изобретя Карму, а европейцы всегда надеялись как-то исхитриться, чтобы присоединить к Колесу Фортуны паровой, или хотя бы педальный, привод. В этом смысле западная цивилизация играет с судьбой, воспринимая её в качестве жребия. Но жребий есть азартная игра, кости, Урим и Туммим. А где есть игра – там обязательно будет и шулер, которого можно нанять или взять в долю. Судьба для европейского сознания – как сделка с Богом, изощрённый схоластический торг при максимально высоких ставках (где на одной чаше весов спасение бессмертной души, а на другой – житейские блага). Отсюда – власть денег и неизбежность потребительского мировоззрения, как результат извечной попытки воздействовать на Колесо и договориться со Всевышним. И, как следствие, неиссякаемая популярность всякого рода предсказателей, астрологов, толкователей, экстрасенсов и фокусников, кассовые сборы которых зависят от того, насколько убедительно они сумеют намекнуть страждущим на свои потусторонние полномочия влиять на движение колеса судьбы. Но проблема в том, что судьба в этом колесе не одна.
Землю топчут около семи миллиардов носителей собственной судьбы. И каждый из них вынужден принимать какую-то позицию по отношению к случаю: невозможно обойти вниманием этот вопрос, определяя своё место в мире, если тебе, конечно, есть, чем думать и чем чувствовать. Возникает резонный вопрос: насколько прав был Михайло Васильевич Ломоносов, заметивший как-то в том смысле, что, ежели чего где отнимется, то в другом месте столько же присовокупится? И как, по отношению к колесу Фортуны, понимать теорию Эффекта бабочки о непредсказуемых изменениях в хаотических системах при незначительном воздействии? Иными словами, по Ломоносову: разве все и каждый могут быть богаты и счастливы одновременно? По Эффекту бабочки: чисто математически, если уж связь проследить невозможно, не превзойдёт ли чих негра-уборщика где-нибудь в Айове гаданий цыганки московскому менеджеру по силе воздействия на судьбу последнего? В поисках ответа на этот вопрос открываются и более сложные перспективы: ведь всякая судьба имеет начало и конец, и переплетена она не только с окружающим настоящим, но зиждется на сплетении бесчисленных судеб прошлого и простирается (будем надеяться) на бесчисленное число судеб в будущем. Получается бесконечное число взаимосвязей в четырёхмерной бесконечности: 1) вверх-вниз, 2) вправо-влево, 3) вперёд-назад, 4) вчера-завтра. Неужели всё это можно описать такой простой моделью, как колесо? Оказывается, можно.
Точнее, это будет не совсем колесо, а, скорее, круговорот. Дело в том, что число вариантов развития событий, как сюжетов в литературном произведении, ограничено. В своей жизни каждый из нас начинает с того, что с воплями покидает материнское чрево, затем проживает череду ощущений от соприкосновения с событиями и, в конце концов, так или иначе, упокаивается (с миром ли, без, но всегда – наплевав на то, чем жил). Вот эта череда ощущений, как бы интенсивна и разнообразна она ни была, всё же ограничивается возможностями разума и органов чувств, и в силу своей ограниченности достаточно полно описана в специальных исследованиях (типа пирамиды Маслоу) и исчерпывающе – в искусстве. Но наука точна, поэтому она никогда не будет исчерпывающей, а искусство условно, поэтому оно никогда не станет точным. А вот религиозно-мистические манипуляции, возводящие случай в категорию таинства, паразитируют на псевдонаучной точности, помещённой в оболочку искусства, навязывая веру в качестве простейшего решения всех противоречий. Круговорот судеб, как символ вечного возвращения на круги своя, – отличная модель ошейника, для того чтобы поработить даже самое смелое воображение.
Круговорот судеб
Круговорот судеб
Не замкнута судьба, пока не прожита!
Но карусель она – для тех, кто наг и слеп.
Парализует их событий череда –
Круговорот судеб! Круговорот судеб…
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Самарцев
Название изображения: «X»
Источник изображения
Тёплые руки Господа вращают колесо Фортуны, тасуя судьбы людей, как карты Таро. Это настолько уютно – качаться в этих руках, как в колыбели, пусть даже радости сменяются печалями. Уютно именно потому, что каждому, кто кружится здесь, гарантирован покой после волнения, отдых после работы, счастье вслед за бедой. Обязательно. Всегда. Без исключений. Правда, при одном условии: никогда, никогда, никогда не открывать глаза.
Самодостаточность и непринуждённость
…и когда вы окончательно поняли, что портфеля уже не вернуть, вы открываете дверь в свою квартиру и вдруг видите этот портфель дома, потому что, оказывается, ещё с утра вы забыли его. И тут вдруг накатывает тако-ое счастье…
Евгений Гришковец. ОдноврЕмЕнно
Если спросить первого встречного, любого пола и любого цвета кожи, в любом времени и в любой стране, чего он хочет от жизни, то при всём разнообразии возможных ответов их общий смысл будет сводиться к стремлению достичь недостижимое, ощутить неуловимое, добиться несбыточного, объять необъятное, получить невозможное. То есть, на первый взгляд, многое из того, о чём будет сказано, окажется вполне земным и материальным, и получить это будет вполне возможно. Но ведь это желание распространяется не на сам предмет, символизирующий какую-либо цель, а на то ощущение, которое она должна обеспечить при своём достижении. И вот тут-то случается странное: те чувства, которых мы ждём от реализации наших планов, не посетят нас. Их возникновению всегда будут препятствовать вновь открывшиеся обстоятельства, учесть которые заранее было просто невозможно.
К примеру, вы мечтаете иметь автомобиль. И до тех пор, пока его у вас нет, эта мечта вдохновляет к победам и вообще, наделяет осмысленностью ваше существование. Мечта сбылась: вы за рулём новенькой блестящей машины мчитесь по автостраде в стремлении получить, наконец, сполна, награду за все труды и мучения, эта награда – ощущение свободы, скорости, полёта, радости достигнутой цели. Что же вы чувствуете? «Что за козёл подрезал, в двигателе что-то стучит, ой, права забыл…» Ничего общего с ожидаемым, напротив, всё даже противоположно! Но это ещё куда ни шло, в конце концов, машина – всего лишь предмет материального мира. А как же душа? Искусство? Творчество? С ними что?
А здесь ещё хуже. Вы пишете роман, проливая слёзы умиления над судьбами героев. Вышиваете бисером, любуясь элегантными извивами нити. Часами просиживаете над обработкой фотошедевра, предвосхищая восторг зрителя. Работа закончена! Но по совершенно необъяснимым для вас причинам она ни на кого не производит должного впечатления. Ни. На. Ко. Го. Вежливое одобрение – это максимум, чего вам удалось добиться от тех, ради чьего восхищения вы трудились. А то ещё и критикуют – это вообще невыносимо. Блаженство духа, бывшее так близко, ускользнуло, и вы в отчаянии. Неужели не было никакого смысла жертвовать лучшим в вашей душе, стремясь к недостижимому?
Был. Был смысл. Более того, он никуда и не исчезал. Он есть и останется с вами, стоит лишь просохнуть слезам отчаяния и посмотреть вокруг. Оглянитесь: в мире полно улыбающихся людей. Только они улыбаются не потому, что достигли того, чего вы достичь не смогли. Перед ними и цели такой не стояло: восхитить вас и возрадоваться этому. Хотя они тоже шли к своей улыбке, индикатору счастья, кропотливым путём. Но путь этот даже не был иным. Вы вместе движетесь в одном поезде. Просто разница между вами в том, что вы мыслите станциями, полустанками, иногда даже вокзалами, и не замечаете того, что между ними. А они вот живут ощущением пути: любуются перелесками за окном, наслаждаются покачиванием вагона и стуком колёс, радуются движению и друг другу. И не ждут от следующей станции чудес: хотят они того или нет, очередная станция всё равно заглянет в окна в своё время, а затем пропадёт в никуда, как и все, бывшие до неё, и все, следующие после.
Самодостаточность и непринуждённость
Самодостаточность и непринуждённость
Мечта исполнилась, и вот – её не стало.
Она исчезла, словно бы и не бывало.
Что в жизнь теперь внесёт определённость?
Самодостаточность моя, непринуждённость.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: valeri simov
Название изображения: «***»
Источник изображения
Чтобы попасть в число тех счастливчиков, что в состоянии без видимых причин улыбнуться первому встречному, любого пола и возраста, в любом времени и пространстве, в ответ на вопрос, чего они хотят от жизни, достаточно понимать, что причина твоего счастья не в достижении желаемого, а в движении к этому достижению. Само по себе исполнение любой мечты без движения к ней не имеет смысла. Но это движение всегда проходит через страдание, а достижение цели – всегда выстрадано (недаром к слову «выстрадано» нет антонима). При этом именно через страдание и проявляется блаженство движения, наивысший и ни с чем не сравнимый кайф жизни. У самой жизнерадостной на свете улыбки больная спина. У самого большого счастья – седые от переживаний волосы. Просто не надо никому и никогда завидовать, чтобы дать своему счастью проявиться. Самодостаточность и непринуждённость – всё, что нужно для этого.
Страх
Нельзя, чтоб страх повелевал уму;
Иначе мы отходим от свершений.
Данте Алигьери. Божественная комедия
А ведь недалеко человек ушёл от своих хвостатых предков по части мотивировки жизнедеятельности. Это неприятно осознавать, но по зрелому размышлению признать придётся: любое устремление, поступок и переживание (то есть проживаемое будущее, настоящее и прошлое) пронизаны страхом. У этого страха тысячи личин: страх боли, страх поражения, страх одиночества, страх упущенной выгоды, страх социальной несостоятельности, страх потерь, страх риска, страх страха… Какую мысль, возникающую в голове у любого, ни возьми, не составит никакого труда вычленить из неё составляющую страха.
Вас гложет чувство ущемлённой справедливости? Мучит совесть? Пробивает жалость? Одолевает похоть, жадность, зависть? Свербит религиозный экстаз, не даёт покоя тяга к самопознанию, а может быть, терзает желание насиловать и убивать? Успокойтесь, люди оказались вместе, создали общество с его понятиями добра и зла, построили государство с частоколом его угнетающих установлений и разработали всё объясняющие философские концепции и психологические теории только для того, чтобы коллективно противостоять страху. Невозможно жить спиной к опасности (а она всегда сзади, это – неведомое). Жить можно, только прижимаясь спиной к спине, расплачиваясь за прикрытие тылов договорами нравственности, этики, совести, здравого смысла, законов, общественной морали.
Этот договор – истинная цена самопознания, дань рефлексии и корм червю сомнения. Он скреплён всеми видами страха. Но в корне всех страхов – один. Это конечность бытия. Смерть. Пустота. Страх смерти правит миром в бесчисленных личинах. И для каждого из нас – своя такая маска. Любовники сливаются в экстазе? Страх одиночества. Бросаете курить? Страх онкологических мук. Кодируетесь от алкоголя? Страх кончить жизнь под забором. Идёте в депутаты? Страх ответственности. Корячитесь на ненавистной работе? Страх отчуждённости и нищеты. Избиваете инородцев? Страх оказаться на чужбине. И так далее, и до бесконечности. Чем примитивнее человек, тем гаже его страх. Чем окрылённее – тем страх возвышенней. Но природа его – та же.
Чиновник боится окрика начальства. Бухгалтер – что, в конце концов, посадят. Милиционер – что разжалуют. Водитель – что вмажется. Бизнесмен – что отнимут. Школьник – что изобьют или накажут. С этими страхами всё понятно, пусть и условно. А вот чего боятся творцы – художники, поэты, писатели, музыканты, режиссёры, фотографы, артисты? О, их страх возвышен, хоть и той же природы. Они боятся забвения. Боятся, что всё, ими создаваемое, окажется никому не нужно или тут же, после их смерти, забыто. Это – сущий кошмар творческой личности, преследующий его по пятам, но и наделяющий жизненной силой. В этом смысле художник похож на призванного в армию солдата, которого выгнали на площадь бушующего Кишинёва, дали в руки палку и сказали: «Мочи, а то тебя замочат». И художнику становится страшно. Даже страшнее, чем тому солдату, потому что художника никто не гнал, он сам себя вытащил на лобное место. И тогда он взмахивает вооружённой рукой и делает первый шаг в неизвестность.
Страх
Страх
Солдату страшно, плечо соседа дрожит.
Солдат на площади, площадь его гнетёт.
Солдат не видит, не слышит, щитом и страхом прикрыт.
Солдат парализован. Он через минуту умрёт.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Mumji Serghei
Название изображения: «No comment»
Источник изображения
О да, страх убивает: ожидание боли страшнее самой боли. Но он и подстёгивает: разве стал бы замкнутый, скромный, пугливый и отрешённый писатель обивать пороги издательств со своими рукописями, если б не страх тщетности писательства? Солдат, выглядывающий из-за щита, раздавлен страхом, ибо ощутил себя жертвенным агнцем, пригнанным на заклание. Очень важно никогда не забывать двойственность этого ведущего мотива человеческой жизни: когда одни бросаются в огонь спасать задыхающегося в дыму ребёнка, другие бросаются бить витрины, чтобы урвать у жизни кусок. Обоими движет страх. Чтобы оседлать этот страх – ради того чтобы быть человеком, а не обезьяной – надо почаще вглядываться в такие фотографии.
Двойной портрет
Мы прощаем картинке любые фотографические ошибки при условии, что она торкает. В противном случае, мы начинаем их искать, чтобы объяснить, почему не произошло чуда.
Aloisov
Летом 2010 года британский предприниматель Алки Дэвид пообещал заплатить миллион долларов тому, кто снимется голышом на фоне американского президента Барака Обамы. Помимо разнообразных коммерческих соображений в этом жесте присутствует художественная подоплёка. Ведь раздеть президента США никому не под силу. Одно только воображение того, как Моника Левински спустила штаны с Клинтона, перевернуло мир: этого никто не видел, но вслед за этим грянул чуть ли не закат Америки. Вот и сняться голым на фоне президента – значит вовлечь его в кадр, сделать участником события и получить достаточно мощный резонанс для того, чтобы отбить миллион долларов. Что же это за процесс – вовлечение в кадр? О, в этом – великая сила сопричастности.
В редакцию одного крупного литературного журнала непрерывным потоком стекаются портреты авторов, чьи публикации готовятся к печати. Авторы, несомненно, тщательно продумывают, какую из своих фотографий представить глазам читателя. Удивительно, но среди этих портретов время от времени попадаются парные: с ребёнком, с собакой, иногда даже с другим, более известным писателем. Фото на память со знаменитостью – из той же оперы, людям важно иметь отношение к чему-то значимому, престижному, закрепившемуся в реальности. Удивительно, но если к кому и приходит слава, то былого пристрастия к подобным памятным фото она не изживает. И совсем уж необъяснимым кажется весьма распространённое пристрастие припасать местечко на могильном камне под вторую фотографию: «я – не я без тебя». Корень этих явлений – в эффекте сопричастности.
Следует иметь в виду, что этот эффект работает только в репортаже, когда зритель осознаёт себя свидетелем запечатлённого факта. Если же попытаться совместить подчёркиваемое с оттеняющим методом коллажа, то получится плакат, не более. Как же тогда взять на вооружение столь эффектный приём при создании художественного изображения? Один из способов – псевдо-документальная ретушь, внесение при обработке кадра искусственного зерна и прочих искажений, свойственных плёночной фотографии. Но этого мало: важно, чтобы участники пары действительно могли бы оказаться друг с другом, а лучше – и в самом деле снять их вместе на плёнку. И тогда, если повезёт, можно добиться необъяснимой притягательности – при условии, что идея, ракурс, модели, момент, свет, обработка и прочие «мелочи» сольются в едином творческом порыве.
Двойной портрет
Двойной портрет
Пусть поз непринуждённая ленца
К серьёзности никак не тяготела,
Сосредоточенность – одежда для лица,
Ну, а беспечность – нагота для тела.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анна Кладония
Название изображения: «Двойной портрет»
Источник изображения
В этом двойном портрете заключена тайная художественная мощь. Убедиться в этом несложно: достаточно отвести от него взгляд, и вас тут же привлечёт вернуться. Герои композиции сопричастны друг другу силой документальности: ощущение чёрно-белой плёнки и отсутствие постановки работают на это. А документальность рождает загадку: зритель теряется перед невозможностью интерпретировать факт, свидетелем которого он стал: как удаётся этому мужчине выглядеть достойно в столь странной ситуации; и как понимать положение девушки; почему их позы и лица столь непринуждённы и естественны; и что, наконец, между ними? И потому зритель будет вновь и вновь возвращаться к изображению, строить догадки, проявлять собственное мировоззрение, оказываться в глупом положении, негодовать, расстраиваться, но так никогда и не узнает правды, если ему не сказать об этом. А если сказать – не поверит, потому что так не бывает. Сказать? Можете не верить, но это – женский автопортрет.
Теория искажений
Творчество – всегда риск.
Акутагава Рюноскэ
Искусство, как способ воспроизведения и познания мира, невозможно без искажений. Что бы мы ни пытались сделать – нарисовать или сфотографировать, записать или воспроизвести, передать и исполнить, рассказать или станцевать – все эти действия искажают реальность. Более того, искусство построено на искажении, это – ключевой принцип его развития. Любое творчество по большому счёту представляет собой процесс внесения искажений в реальный мир. Искажение – суть, язык и метод искусства. Ну, а задача художника – владеть этим языком как можно свободнее. Ибо язык этот тонок, и его гармония управляет гранью между прекрасным и безобразным.
Взять, например, музыку. Прослушивание живой музыки в концертном зале обогащает слушателя тем интенсивнее, чем меньше для её рождения необходимо электроники. И наоборот: чем более технологична музыка, тем комфортнее внимать ей в записи, на качественной аппаратуре. Поэтому Девятая симфония Бетховена так впечатляет живьём, а дома в колонках совсем не «пробирает». Поэтому Pink Floyd, A-ha или Jean-Michelle Jarre так завораживают своими студийными альбомами, воспроизводимыми на Hi-End, и настолько куце звучат на концертах, что и слушать неловко (мы говорим только о звуке). Это происходит потому, что глубокие исследования звуковых искажений позволили выделить сферу комфорта для человеческого уха (определённый уровень вибраций, частот и прочих характеристик), и сферу дискомфорта, то есть в прямом смысле поверить алгеброй гармонию. В результате воспроизводимая в записи музыка состоит по большей части из комфортных искажений, поскольку искусственно приведена к ним в процессе записи, обработки и воспроизведения, и очень сильно отличается первоначального звучания. Таким образом, звуки, которые никогда не извлекались или извлекались в ограниченной степени из прикосновения губ и пальцев музыканта к реальным музыкальным инструментам, изначально предназначены для воспроизведения в записи; звуки же, рождённые от такого живого контакта – стерпят запись, лишь исказившись. Примерно в этом ключе можно говорить и об остальных видах искусства, с поправкой на технологии и особенности органов чувств, задействованных в них.
Но это – лишь техническая сторона вопроса. Куда более важной остаётся проблема художественного образа, решаемая музыкантом, танцором, поэтом, художником. Ведь те чувства, которые вселяет в слушателя, зрителя и читателя автор, в реальности не существуют! Они рождаются в нас, когда мы воспринимаем произведение искусства. Оно затрагивает определённые струны нашей души, и, как это ни удивительно, автору произведения неведомо, что именно, воспринимая его творение, почувствуем мы. Он представляет себе нашу реакцию в общих чертах, и творит, стремясь согласовать на выходе своего труда собственную страсть к созиданию с тем, чего он ожидает от нас. В результате произведение искусства оказывается интеллектуально-культурным кодом, преломлённым авторским творческим актом и преломляющим зрительское восприятие мира. Мы плачем и смеёмся, любуемся и сопереживаем, вникаем и осознаём, впечатляемся и вдохновляемся не реальностью, а тем, насколько гармонично и созвучно нашему опыту она искажается усилиями автора. И тем ценнее для нас его творение, чем интенсивнее наша духовная работа по проживанию раскрываемых им наших собственных мыслей и эмоций.
Теория искажений
Теория искажений
Тебя не существует, ты – искажена,
Фантазия художника больного.
Но как же утончённо ты истончена –
Не лик, а поэтическое слово!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Станякин
Название изображения: «Самара»
Источник изображения
Благо художнику – осознавать, что результаты его творческого труда – искажения реальности. Беда – пребывать в иллюзии, почитая свои творения самоценными элементами бытия. Поскольку в первом случае в его власти играть этими искажениями, исследуя неведомое и смело провоцируя фантазии зрителя, во втором же он обречён на извечное стремление к недостижимому идеалу. Художник – не Бог, и творить реальность не в его власти. Но зато – как же волнующе он может искажать её! И сила его таланта проявляется не в том, чтобы подражать Творцу, а в том, чтобы в творения его вдыхать вдохновение для других.
Свет старика
Смерти больше нет!
Армен Григорян, группа «Крематорий»
Тонкие пальцы смерти прикасаются к человеку задолго до роковой встречи: вычерчивают на лице морщины, обездвиживают костенеющие члены, больно царапают сердце. За долгие годы до появления в доме могильного запаха смерть начинает вглядываться в человека из зеркала, и он привыкает к её присутствию, приучаясь игнорировать зеркала. Она исподволь отбирает у человека желания, разменивая их на куда более скромные движения души, именуемые привычками. Мир вокруг умирающего постепенно суживается до пределов сначала города или деревни, где он живёт, затем – улицы и двора, потом – дома, наконец – комнаты, и в итоге – только постели. Это смерть отрезает лоскутами обретённое за долгие годы, крадёт и пространство, и память. Всё важнее становится трещина на стене, её величия не сравнить с мимолётностью мысли о судьбах отечества. Всё отчётливее – воспоминания из детства, в то время как то, что было год назад, а потом и вчера, не оставляет никакого следа. Грустная штука – смерть. И наглая. Всем взяла, обложила.
Но вот – вдруг мелькнёт среди серых унылых опущенных глаз, чьи обладатели сдали свои города на милость костлявого победителя, свет фонаря. Чем серее вокруг, чем гаже – тем ярче он светит, тем жарче манит, привлекает, растапливает воск уныния. Кто пробирается с тем фонарём в руках, по колено в трясине действительности? Чьё там лицо мелькнуло вдали, озолочённое волшебным светом? Это тот, кто не жалует смерть, не заигрывает с нею, не подпускает её к себе. Это тот, кто в зеркалах видит себя, не её. Тот, кто с годами обретает, а не теряет. Тот, в ком смерть разочаровалась, ибо он не стареет, а ступает в почтенный возраст. Не дряхлеет, а обретает спокойствие. Не скудеет, а мудреет. Уходит от раздражения и приходит к прощению. Отказывается от пустоты слов ради значительности молчания. Превращает беспечность в сосредоточенность. И вливается в мир, согласуя с ним ритм своего дыхания, становясь его частью.
Свет его фонаря называется счастьем. Он притягивает, как магнит. Хочется попасть в его тепло, прикоснуться к истине, познать глубину самой главной тайны и получить хоть немного огня в своё пользование. Но – нет. Пробирается путник сквозь серую мглу, и нельзя до него дотянуться. Он ступает шаг в шаг с каждым из окружающих, неспешно шествует из вчера в завтра, но исчезает так же внезапно, как появился. И мир вновь предстаёт во мраке тяжёлой безысходности. Не понять, не вымолить, не отнять промелькнувшего света. 3D, голограмма, иллюзия, дымка – сквозь пальцы протянутых рук утекает всё мимо. И тут вдруг становится ясно: всё сделанное, делаемое и планируемое тобой никуда не ведёт. Потому что единственное, что тебе нужно – это вот так же светить фонарём, который нельзя ни купить, ни отнять, ни заработать, ни получить в подарок. А ты только и делал, что покупал, отнимал, зарабатывал и надеялся на подарки. Не то. Чтобы быть путником, излучающим свет, нужно стать самому фонарём. А тех, кто горит, смерть не трогает.
Свет старика
Свет старика
Старик-рыбак одет легко, хоть вечереет:
Не тем, кто греется, тепло, а тем, кто греет.
Он свет зажёг для тех, кого на берегу заметил:
Светло не тем, кто с фонарём, а тем, кто светел.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Юрий Пустовой
Название изображения: «Рыбак»
Источник изображения
Фонарь в руках персонажа этой работы нужен не для того, чтобы осветить его лицо, а затем, чтобы мы поверили в реальность изображённого. Ведь каждому известно, что добиться высокой чёткости слабоосвещённого предмета возможно лишь при длительной выдержке и неподвижности объекта съёмки. И старик рисковал безнадёжно застыть восковой куклой, если бы не совпали два условия. В данном случае ситуационное везение и высокое техническое мастерство фотографа соединились в одном творческом достижении: изображение пульсирует жизнью на жёлто-оранжевых скулах, оттеняемых сизым пейзажем с горами, водою, корзиной и птицей. И свет на лице оказывается в тысячу раз ярче самого источника света, потому что именно так и светится жизнь. Она свидетельствует: смерти нет, покуда светел лик старика.
Звёздный час
…из миллионов впустую протекших часов только один становится подлинно историческим – звёздным часом…
Стефан Цвейг
Без поражений нет побед…
Алексей Романов, группа «Воскресение»
Немало жертвуется на алтарь красоты момента. И эта жертвенность подчас уму не постижима. Иная жизнь проживается того лишь ради, чтоб на похоронах её лилось побольше слёз, и пламенем речей согрелось самолюбие усопшего. Что уж говорить от буднях трудовых, вся миссия которых – окрасить в розовое предстоящий отпуск, а то и рядовую пятницу. Кажется, будто сама вселенная движется рывками – от цели к цели. Хотя в действительности это впечатление – всего лишь следствие дискретности времени, точнее – европейского (технократического) восприятия бытия. Порочность такой модели в том, что львиная доля проживаемого не переживается, а терпится. Претерпевается в ожидании цели. Хотя никакая цель не стоит того, чтобы вся жизнь превращалась в страдание.
Но проникаться этой философией не менее опасно, чем жертвовать всем ради воображаемого будущего. Не будь той жертвы – не было б и достижений, и вольного духа победы, и вдохновенного горения. А то вся жизнь бы стала растительной. Как быть? Рыть носом землю, скрупулёзно возделывая почву под будущий (возможный) урожай? Или почить в суглинке, отдавшись на волю погодных капризов? При всей логичности срединного пути, в практической жизни мы то и дело спотыкаемся именно на означенных крайностях. Нам ничего не стоит махнуть на себя рукой под давлением обстоятельств – дай только повод, за тем, чтоб освинячиться, дело не станет. И в то же время, искать посмертной славы для нас столь же обыкновенно, как предаваться пустым мечтаниям. С той разницей, что поиск этот нередко оказывается действующим мотивом поступков.
Вот, например, феномен профессионального спорта. Ни для кого не секрет, что спорт – это бизнес, построенный на азарте. И в то же время миллионы людей связывают с ним свои надежды на то, чтобы состояться. Спортсмены жаждут побед, которые принесут богатство и славу. Фанаты ищут острых впечатлений, которые скрасят бесцветное существование. Журналисты ищут повода, чтобы было на чём построить информационное шоу. Государство притворяется, что спорт полезен, поскольку национальной идеи нет, а пар выпускать надо. Болельщики делают ставки в надежде выпутаться из материальных проблем. Букмекеры, рекламисты, инвесторы, клубы строят на этом свой бизнес. Наконец, родители заставляют своих отпрысков жертвовать детством во имя будущей спортивной карьеры, в надежде воспитать звезду и тем оправдать собственное существование. Хотя все эти люди прекрасно осведомлены об уничтожающе малой вероятности успеха, они упорно рвутся вперёд. И это одновременно делает им честь и красноречиво свидетельствует о случайности, бессмысленности каких бы то ни было жизненных приоритетов.
Человек живёт надеждой. Каждым из нас движет мечта. Мы так устроены, потому что иначе трудности и несчастья оказались бы непреодолимы. Поэтому силы для следующего шага мы черпаем в себе, свято веря в то, что однажды пробьёт наш звёздный час, и все проблемы окажутся позади. Он, как удар мяча в ворота судьбы, сметая все препятствия, взрывая газон и разбрасывая соперников, должен мощным голом поразить цель и сделать нас счастливыми. Однажды и навсегда. А для этого и жизни не жалко.
Звёздный час
Звёздный час
Судьбой готовится удачи яркий миг.
Пробьёт твой звёздный час, и на волне успеха
Добьёшься ты того, о чём мечтать привык…
Ударом сокрушительным повержена помеха!
Соперник пал под криками толпы:
Кому победа, а кому – удар судьбы.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Жадан
Название изображения: «Seven year old champions»
Источник изображения
Динамика этого изображения обеспечивается теми секретами, о которых некогда поведал Висельник. Только теперь воображаемое движение камеры – не вперёд, а назад, вместе с центральной фигурой нападающего. Благодаря чему эта фигура имеет право быть в фокусе, несмотря на то, что стремительно движется: их движение с камерой синхронно, так что по отношению руг к другу они статичны. Всё остальное же размыто в силу того, что движется по отношению к камере или находится вне её фокуса. За исключением руки вратаря слева, которая движется точно с той же скоростью и в том же направлении, что и центральная фигура пьесы. Почему? Только потому, что без поражения вратаря нет победы нападающего. Так что, стремясь к своему звёздному часу, всегда следует помнить о том, чья рука вместе с тобой окажется в кадре. Ведь вполне возможно, что в обеих ролях окажется один и тот же актёр. И потому его звёздный час обманет все ожидания.