Обводы половодья
Разумеется, людям свойственно ожидать награды за труды свои и за муки, и в общем-то это справедливо, но есть исключения: не бывает и не может быть награды за муку творческую. Мука эта сама заключает в себе награду.
.
Художественная ценность произведения искусства – величина изменчивая и субъективная, имеет массу точек приложения и влечёт за собой настолько противоречивые выводы, что оказывается не в состоянии оформиться в законченную концепцию. Поэтому попытки описать рецептуру художественного оказываются предвзяты и неприменимы практически. На пути художника, пытающегося разобраться в том, как осчастливить мир продуктами своего творчества, всегда встают уничтожающие вопросы практического порядка. Например. Что побуждает меня к творчеству? Каково моё отношение к материальной оценке моего труда? Что для меня мерило успеха? Что мне важнее – признание при жизни или посмертная слава? И так далее. Причём, большинство этих вопросов не имеют к творчеству прямого отношения. Зато непосредственно касаются общефилософской и житейской позиции человека. Но ответы на них, увы, строятся по принципу случайных совпадений.
Мы часто принимаем определённую позицию по отношению к неразрешимым вопросам просто потому, что так решили. Решаем, верить в Бога или в то, что его нет; в жизнь после смерти или в биологическую завершённость интеллекта; что счастье зависит от материального либо от духовного; что нужно жениться, чтоб было, кому подать стакан и вынести судно, или что следует поступить на госслужбу, потому что возможность урвать кажется превыше мук совести. Но все эти решения – не более чем попадание пальцем в небо, поскольку не следуют из практического опыта. А опыта такого нет и не может быть. Кажущаяся целесообразность подобных решений оправдывается практическими действиями, которые из них вытекают. Так что, по сути, художник оказывается в замкнутом круге, из которого нет выхода. Он словно скользит вдоль берегов бесконечной реки, петляет вместе с её течением неподалёку от знакомых ориентиров, но выйти не берег не может, ибо всякий раз оказывается отделён от цели обманчивыми изгибами русла.
То есть, в общем-то, всякому хотелось бы создавать шедевры по велению сердца, получать за это всеобщее признание и достойное материальное вознаграждение, при этом потакать своим капризам и пестовать свои заблуждения. Но суровая реальность сплошь и рядом запруживает творческую реку коварными порогами, о которые вдребезги разбиваются пустые мечты. На смену мечтам приходят озлобление и агрессия, а вслед за ними – тоска и наркотическое забытьё. Многие ошибочно полагают, что секрет творческого успеха строится на том, чтобы у собственных ягодиц хватило прочности преодолеть пороги и размести запруды, прорыть себе личное русло в вулканических шлаках повседневности, а затем утвердиться на вершине Олимпа и диктовать оттуда миру свои условия. На практике, однако же, никаких ягодиц для этого испытания не хватает. А если кому-то и удаётся проследовать указанным маршрутом, то на подступах к Олимпу вдруг выясняется: кожа огрубела настолько, что потеряла чувствительность к тонким движениям эфира. Поэтому у его подножья и топчутся угрюмые функционеры да администраторы с железными задами, растерявшие в борьбе за право быть первыми свою творческую потенцию.
Что же тогда делать тонким творческим натурам? Возможно, перед порогами и запрудами стоит оглянуться вокруг: а не затопила ли запруженная вода окружающее пространство? Быть может, проплыть через затопленный лес обводами половодья окажется куда интереснее и продуктивнее, чем рвать напрямую? Иными словами, у каждого события в жизни художника имеется определённый контекст, уловить который можно только при одном условии: если не принимать происходящее с тобой слишком буквально.
Обводы половодья
Обводы половодья
Разлито время половодьем по лесу бытия.
Мгновения здесь бесконечны, как ты и я.
Над головою – отраженье того, что мы
Не разглядели в пурге событий былой зимы.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Письмо»
Любому художнику хочется, чтобы его картины продавались на Кристис и Сотбис за миллионы или украшали Лувр и приёмные президентов. Каждый писатель мечтает быть обласканным вниманием букеровских и нобелевских комитетов с воспоследующими тиражами и премиями. Все музыканты жаждут собирать рыдающие от восторга стадионы, не пренебрегая соответствующими сборами от билетов. Не говоря уже о режиссёрах, танцорах, актёрах, дизайнерах, архитекторах, стилистах, композиторах и политиках. Но торговать своей душой ради этого готовы разве только последние в данном списке (ведь политика – весьма творческое занятие). Причиной тому – всеобщая твёрдая уверенность в том, что общественное признание суть эквивалент художественной ценности содеянного. Но думать так – значить копать канавы своей филейною частью. Оставьте это политикам. Остановитесь и оглянитесь вокруг: если перед вами запруда, значит вы – посреди половодья.
Сон в музее
Слабая память прибавляет нам сил.
Навязчивые сновидения бывают разные, и посещают многих, особенно в детстве. Кому-то из ночи в ночь снится лифт, лестница или дверь; кого-то навещают таинственные незнакомцы, преследуют неведомые существа, настигают стихии; к кому-то приходит тоска, подкрадываются страхи, или подступает яйцещемящее чувство полёта. Какими мы ощущаем себя во сне? По-прежнему ли мы взираем на мир из раковины тела или смотрим на себя со стороны? Да и кто мы такие сами в том сне, вымороченные дневными переживаниями, вернувшиеся в былое, обеспокоенные отсутствием сомнений в реальности происходящего? Почему предметы и тени, цвета и звуки, предчувствия и подозрения обретают мистическую значимость именно во сне, заставляющую содрогаться от масштабов переживаемого, просыпаясь в слезах, в поту или с криком, а потом тосковать от бессильной невозможности передать пережитое другим, облечь в слова и тем уничтожить тонкую материю сна?
Уж не потому ли всё это происходит с нами, что всякий сон – это прогулка по музею пережитого, питаемая упущенными возможностями несостоявшегося опыта? Переходя из зала в зал, от экспоната к экспонату, мы движемся вдоль линии собственной жизни, ежесуточно вырываемые наружу сквозняком действительности. В иных залах темно, не разобрать ни одной экспозиции. Другие – ярко освещены, бьют в глаза буйством красок, ослепляют карнавальною мишурою. Где-то вдали галерей есть залы, давно устоявшиеся впечатлениями пыльного детства, где-то ещё ворочается, устраиваясь поудобнее, юность, а тут, совсем рядом, идут вовсю строительные работы и свежие следы побелки пока не сметены с волокнистых зигзагов паркета.
Когда придёт старость, и жизнь станет бедна на впечатления, то значимость музея пересиливает в душе всё остальное, и человек переселяется в его душные залы, любовно перебирая дорогие сердцу экспонаты и смахивая пыль с витрин с милыми сердцу безделушками. В этот музей нет ходу посторонним, лишь изредка какой-нибудь родственник или социальный работник заглянет из вежливости в твой фотоальбом, и скажет: «Забавны вы были в детстве». И – словно машина прошумит за окном музейного зала, всколыхнёт занавески, прочертит фарами квадраты на потолке и стенах, и снова наступит тишина. Тихо и незаметно существует музей жизни, пока дышит его хозяин, пристально вглядываясь в туман минувшего, поглаживая старческой рукою снимок со своим забавным детским лицом.
Сон в музее
Сон в музее
Вся жизнь промелькнула, как будто во сне.
Остались лишь воспоминанья:
Ребёнком в музейной стою тишине,
И сквозь объектив обратились ко мне
Старухи седой причитанья.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Сайберия»
Увидеть ребёнка, одиноко прогуливающегося среди мрачноватых музейных витрин – всё равно, что попасть в собственное навязчивое сновидение: музеи мертвы, и ребёнку там, как и на похоронах, делать нечего. Тревожно оглянувшись на зов фотографа, в такой обстановке дитя рискует лицезреть самоё себя, вглядывающееся спустя десятилетия фантомом вневременья в собственную душу. И оттого эта работа вышла столь удушающей. Она как сон в музее, из которого нет выхода, ибо до поры негоже погружать ребёнка и в без того неизбежную затхлость мертвечины, которой он ещё надышится в своём личном музее, если доживёт.
Спуститься на землю
Каждый убивает то, что любит, как сказал один поэт, сидевший в тюрьме. В этом есть некий элемент наказания.
. .
Каждому художнику – в самом широком смысле, творцу – постоянно приходится противостоять давлению реальности, устами окружающих призывающей его перестать витать в облаках и спуститься, наконец, на землю. Это нелегко, это требует постоянного напряжения сил, приносит страдания. Ежедневно приходится делать выбор между творческим и житейским. И трагедия в том, что, каков бы ни был сделан выбор, он обращается против того, чему было отдано предпочтение. Посвящая себя земному, художник страдает от того, что вынужден тратить силы на что-то иное, кроме созидания. И это иное мгновенно обретает в его глазах черты бренной суетности, бесполезной и ненавистной. И даже самые прекрасные проявления бытия, вплоть до любви, красоты и радостей земных, видятся ему сквозь поволоку греховности, затуманены сознанием никчемности и невозможности творить. Подсознательно он понимает, что несправедлив к реальности, близким и самому себе, но ничего не может с собой поделать: клеймом избранности на нём – печать творца. Напротив, отдаваясь во власть творческого экстаза, не замечая ничего вокруг и отрешаясь от всего земного, художник осознаёт, что расплачиваться за полёт фантазии ему приходится не только бытовыми неудобствами и отчуждением от реальности, но зачастую и ответственностью за страдания близких. Созидательный процесс неминуемо оказывается отравлен чувством вины.
Этой непрекращающейся борьбы многие не выдерживают и останавливают свой выбор на чём-то определённом: или земля, или небо. Им кажется, что этот поступок освободит их от ежедневной муки. Но это лишь иллюзия. Она порождена мифом о том, что истинный талант должен быть одинок и экстравагантен. А это не так. Возлагая себя на алтарь творчества, художник умирает от одиночества или от голода; отдаваясь же без остатка земному, спивается или пускает пулю в лоб, раздавленный бессмысленностью бытия. Художнику не дано жить «нормальной» жизнью, и кардинального решения этой проблемы не существует: творческую жилку никогда не ампутировать, словно аппендицит. Раз уж Бог поцеловал тебя в темечко, единственной мудростью будет как можно скорее осознать, в какую тупиковую ситуацию Он тебя поставил, и приготовиться к бесконечной борьбе за право жить и за право творить.
Секрет этой патовой ситуации в том, что если бы она имела разрешение, то выход, однажды кем-то найденный, давным-давно использовался бы всеми. Но смысл самой безвыходности в том и состоит, что именно противоречие между земным и возвышенным, и порождённое этим противоречием напряжение – и есть вечный двигатель творческой энергии. Если бы выход был, то не было бы ни великих творцов, ни их гениальных творений.
Но вот беда: великих-то – один на тысячу. За что же мучаются остальные? А вот за что. В их мучении скрыт ещё больший смысл, чем в страдании гениев. И смысл этот – в праве стать гениальным. Ведь этого права лишено большинство людей. И тому, у кого оно есть, приходится нелегко, каким бы талантливым он ни был. Ведь даже величайшие художники живут сомнением, они никогда не поверят в свою гениальность, ибо им этого не дано. А если это происходит, то художник в них умирает. Возможно, это и есть единственный выход из безвыходного положения, но это – та же пуля.
Творческая одарённость проявляется с детства. Романтически настроенные педагоги и психологи даже полагают, что все дети от рождения талантливы, и только жизненные обстоятельства заглушают в большинстве из них дух созидания. В роли жизненных обстоятельств обычно выступают родители, подсознательно стараясь оберечь своё чадо от неизбежной боли, в которой проводят свои дни творческие люди. Видя в ребёнке проявления неординарного мышления, они убеждают себя, что в доме появился маленький негодяй. И бьют его по рукам, чтоб был «как все». И отсекают крылья.
Спуститься на землю
Спуститься на землю
Юдоль земную, нежное дитя,
Не одолеть, коль крылья у тебя.
Лишь тем, кто ползает, не нужно падать:
Отрежем крылья, боль предвосхитя.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «teper ti smozhesch nosit krasiwie platja»
Натуралистичность травмы на белом фоне здесь неслучайна. Контраст меж нежностью ребёнка и кровью отрезанного крыла подчёркивается намеренно: это только нам, огрубевшим душою взрослым, кажется, что ничего такого уж страшного с нашими детьми не происходит, просто мы учим их выживать. Но, подавляя в них творческое начало, огораживая их от необходимости самостоятельно мыслить, давя на них своей волей и авторитетом, мы просто отрезаем им крылья – растим в них раба, потребителя хлеба и зрелищ, который будет обречён прожить свою жизнь именно так, как мы не хотели бы прожить свою.
Последствия погружения
Последствия погружения могут быть необратимы. Кто нырял в морскую пучину, знает, что ориентироваться в почти беззвучном трёхмерном пространстве с искажённой перспективой трудно и непривычно. Так и ждёшь, как какое-нибудь подводное существо подберётся к тебе со спины и прикоснётся колышущимся и хладнокровным ужасом, обовьёт и утащит или, по крайней мере, напугает. И потом, когда твоё тело выловят рыбаки, тебе уже будет совершенно неважно, что никакого чудовища не было, а причиной утопления послужил только собственный страх. Но загадка беспричинного взволнует оставшихся и породит пересуды, сплетни и домыслы, которые медленно материализуются на дне морском, служа причиной новых утоплений, уже не столь иллюзорных, как первое.
Спуск в мистическое, инфернальное, лежащее в основе этих рассуждений, обладает ещё более затягивающим, обволакивающим свойством. От вязкого фатализма, охватывающего всякого мистика в ответ на пустые попытки порвать с прошлым, невозможно избавиться, как от жвачки в волосах. И чем больший ужас вселяется осознанием безысходности в душу такого человека, тем быстрее закручивается безудержная воронка необратимости. Рано или поздно наступает момент, когда поток собственного сознания поглощает своего носителя, воды вневременья смыкаются над ним и живительные солнечные лучи поглощаются толщей бесконечных искажений.
Вот почему художники, практикующие мистические погружения в поисках совершенства, иногда не возвращаются, сгинув навсегда в зазеркалье подсознательного. Вот почему зритель склонен наделять иные полона неизъяснимой мистической силой, не в силах квалифицировать вливающуюся через зрительный нерв энергию, проистекающую из некоторых загадочных полотен. И когда перед нами оказывается очередное сплетение тонких энергетических потоков, которые медленно, словно волосы русалки, движутся между изображением и глазами и незаметно обволакивают сознание, наша способность различать движение и покой растворяется, а разум убаюкивается вибрирующими бликами.
Последствия погружения
Последствия погружения
Без дыхания сердцебиение
Означает приготовление
К подсознательному погружению
Без гарантии на возвращение
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «***»
Путешествие в один конец – это не просто поездка туда, откуда не возвращаются. Это – путь к себе, в себя, за пределы пространства, в бесконечность всеохватного «я». Почувствовать, что дверь туда всегда рядом, очень просто. Достаточно задержать дыхание и запретить себе вдох, когда сдерживаться не будет сил. Или, напротив, провентилировать мозг, надувая воздушные шарики, хотя бы десяток подряд. В обоих случаях нарушается баланс кислорода в крови, и полуобморок заставит вынырнуть в жизнь. Но чувство того, что каждую секунду мы ходим по краю, останется. В тот миг, когда оно посещает, человек прозревает. Его взгляд обретает неизъяснимую глубину и всеохватность. Именно такой момент и запечатлён в глазах у девочки, нырнувшей сегодня в подсознательное. Она почувствовала, что может и не вернуться оттуда. Благодаря этому теперь мы можем вглядеться в последствия погружения.
Невидимые реки
Большую часть информации о мире мы получаем благодаря зрению. Но видимый диапазон излучения – лишь ничтожная часть всего богатства красок, из которых состоит мир, словно узенькая щель в километровом заборе. Поэтому физики не будут возражать против того, что мы почти ничего не видим.
На протяжении всей жизни мы терзаемы подозрением, что мир вокруг нас совсем не такой, каким мы привыкли его видеть. И невидимые сущности, повсюду окружающие нас, составляют значительную, если не ключевую, часть его природы. И лишь их нечаянное воздействие на нас проявляется трепетом непознанного в самой глубине сердца. Так что и лирики не будут спорить с тем, что мы почти слепы.
В эпоху Возрождения проявлением разума, разумности, здравого смысла считалось опираться в познании лишь на собственный опыт и верить только проявлениям зримого. Во времена смуты, войны, потрясений, тонкая мембрана опыта, данного в ощущениях, лопается во многих местах, и реальностью завладевает потустороннее. Невежественный люд превозносит астрологов, чревовещателей, ведуний, ища защиты в запредельном. А учёные заговаривают о массе души и запугивают мир математическими описаниями её модели.
Но каковы бы ни были времена, причастность индивидуума к непознанному, его способность узревать невидимое, двигать взглядом предметы или погружать сознание в токи времени, всегда остаётся проявлением избранности и сопричастности величайшим секретам бытия. В сознании невежд это путь к благам материального – власти и богатству. В понимании мечтателей это дорога к высшим ценностям жизни – бессмертию и свободе. В лице и тех, и других, способность кого-либо к соприкосновению с невидимым – достаточный повод для благоговения.
Художники, богаче прочих наделённые и фантазией, и навыком придать ей материальные формы, отлично осведомлены о таком положении вещей. И потому во все времена усердно эксплуатируют тему. Их полотна изобилуют проявлениями духовных энергий. Взглянув на лучшие из этих работ, невозможно отделаться от скрежета собственной заржавленной совести, приводимой в движение их молчаливыми застывшими образами.
Но то, что узрели творцы, обычному серому люду в реальности не увидеть. Мы созерцаем невидимое, лишь потребляя продукты искусства. Но, коль скоро, все люди разные – и по интеллектуальному уровню, и по чуткости души, да и самого зрения – то одним достаточно изгиба рембрандтовой руки на плече у блудного сына, чтобы прийти в состояние резонанса, других же и прямолинейные пощёчины Босха не в состоянии пронять. А потому и способов, и степеней проявления сопричастности тайнам бытия у живописцев и фотографов немало.
Невидимые реки
Невидимые реки
Невидимой рекою реальность бытия
Струится над тобою, прозрачностью звеня.
И ты, глазам не веря, одолевая страх,
Шагнул вперёд сквозь время на лодку в небесах.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Ущелье Невидимой Реки»
Пока длились детство и юность, человек искал признания в глазах окружающих посредством намёков на сопричастность тайне: интересовался магией, гипнозом, спиритизмом и нумерологией. С наступлением зрелости его любопытство окрашивается в глубоко личные тона: в конце концов, становится не столь важно, что о тебе подумают другие, сколь существенна собственная ограниченность перед лицом бесконечного и прекрасного мира. И в этот момент его душа ступает на узкую тропу, ведущую к мудрости. Впереди – бесконечный и тернистый путь к самосознанию. Маяками на нём – художественные полотна, прямо или косвенно указующие направление для следующего шага.
Посмертные явления
После подводных, надводных, водных и околоводных разговоров пришла пора подняться в небо и обратить наши взоры к облакам, которые, кстати, с точки зрения парящего, находятся не сверху, а вокруг, и эту перспективу сейчас необходимо будет учитывать. Облака в нынешнем культурном сознании являют собой, скорее, туманный символ потустороннего, выражающийся, например, в затуманивании разных, неясных современному человеку, субстанций, типа человеческой души. Это раньше, в позапрошлых столетиях, облака были твердью, ибо на них восседали седобрадые старцы, сурово правящие воображаемыми вселенными, возлежащими на спинах трёх китов в бесконечном океане запредельного. Сегодня всё проще: облака обрели формы астрального, и если уж художнику приходится браться за осмысление невидимых реальностей, то из-под руки его теперь выходят полупрозрачные дымчатые приведения, чьи формы несут отпечаток происхождения, а содержимое проистекает из клочьев небесного тумана, именуемого облаками и тучами. Так, например, теперь принято изображать душу, покидающую тело: она по форме повторяет тело, а по содержанию должна быть облакоподобной, ибо структура её неясна, а стало быть, туманна.
Но это, конечно, поверхностная установка, рассчитанная на любителей голливудских мелодрам с элементами загробных приключений – только чтобы произвести впечатление на языке элементарной символики (так же пальмой на песчаном берегу обозначают отпуск); ничего доступнее тут просто придумать нельзя. Другое дело, когда художник по-босховски погружается в тему и начинает материализацию туманных шевелений своей души. Тут уж держитесь, интерпретаторы: оглядываясь вокруг себя, творец, погружённый в облачную пучину поднебесного, выводит чуть дрогнувшей рукою пророческие знаки. И тем, кто проникается их осознанием, начинает казаться, что нечто вездесущее выцарапывает скрижали на внутренней поверхности их черепа. Поэтому смотреть на произведения таких провидцев не совсем приятно: взгляд то и дело спотыкается о намёки на чудовищность предстоящей встречи с вечностью. А поскольку все мы смертны, и это всех уже касается, и тех, кто понял, и тех, кто лишь догадывается, то становится неуютно. Рука поэтов тянется к автоэпитафиям, художников – к посмертным слепкам, а люмпенов – к бутылке. Все понимают, что их коснулось нечто, о чём в живом состоянии думать не принято. Да и не нужно. Живём же.
Атмосферные явления
Атмосферные явления
Не в вечность уходить к луне проклятой,
Ступая по прозрачным облакам,
Ты жаждал. Но теперь куда-то
Исчезло всё. И тенью стал ты сам.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Атмосферные явления»
В посмертии человеческие сущности обращаются атмосферными явлениями. Их можно наблюдать, пока они бредут к Луне. Для этого лишь нужно разрешить себе увидеть то, чего видеть не полагается. Натренировать зрение. А если не получается – то стать зрителем и обратиться к искусству. Те, кому видно, расскажут об этом своими словами.
Предчувствие кошмара
Ожидание боли ужаснее самой боли. Это подтвердит любой, сидящий в очереди на прием к стоматологу. Предчувствие кошмара несравненно ярче самого кошмара, надо только правильно преподнести это предчувствие. Это знают художники, тяготеющие к мистическому. И потому дозируют horror, вплетая намёки на него в ткань предощущения. И когда это удается, в голове у зрителя происходит взрыв, он как бы сам себя пугает, оттолкнувшись от увиденного, а произведение искусства тогда становится лишь детонатором, спровоцировавшим бурю. Причем, интересно, что чувство тревоги, возбужденное усилиями художника, может проистекать из совершенно иных источников, о которых создатель взрывоопасного произведения даже и не догадывался. И правильно: его дело – лишь спровоцировать, дать сигнал, условный знак, символ, код, чтоб в душе у зрителя потом рванули уже свои собственные запасы страха.
Но методы, которыми пользуется художник для такого рода провокаций, могут существенно различаться. Быть приземленными и возвышенными, прямолинейными и тонко завуалированными. Например, если взять такой распространенный в быту предмет, как банка маринованных помидоров, закатанная кустарным способом с применением йодированной соли, то многие знающие хозяйки подтвердят взрывоопасность такого предмета (соль должна быть обычной), и не рискнут держать такую банку на кухонном столе. Всякое ведь может произойти. Предмет заряжен тревогой. Другое дело, сами последствия такого взрыва – вся кухня в кровавых ошмётках от несчастных томатов, весёлое воспоминание об испуге. Ни от каких предчувствий нет и следа. Но до тех пор, пока заряженная банка стоит у вас перед носом – забудьте покой. Ожидание убьёт вас.
А что касается методов более утонченных, то сегодня перед нами как раз такая работа: тонкая, выверенная, внушающая трепет, порождающая истинное мистическое переживание, где-то даже садистская. В ней нет и не может быть никакого там фарша и кровавых соплей, дело тут куда более серьёзное. Перед нами ребёнок, плавающий в ванной. Девочка с распущенными волосами. Она смотрит в глаза зрителю. И вот тут нам почему-то делается по-настоящему страшно.
Готика
Готика
Он к ванной подошёл. В душе тревогой тёмной
Зашевелилась леденящая зима.
Там был ребёнок. Скользкий. И огромный…
Так, пролетая над Солярисом, пилот сошёл с ума.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Готика»
На беду, тонкая ткань этого жутковатого произведения непрочна, и анализировать ее – всё равно, что разбирать по ниточкам паутину. Почти невозможно. Тронь арку ванной, поправь волосы, сдвинь бровь – и всё мистическое великолепие кадра безвозвратно разрушится. Поэтому самым правильным будет, наверное, вот прямо сейчас, оставив все разговоры, распечатать картину – и на стену перед рабочим местом. Или хотя бы на рабочий стол, на чёрном фоне. Только смотреть и ничего не говорить. Смотреть и трепетать. Смотреть и трепетать в предчувствии кошмара: ну кто бы мог подумать, кто бы мог подумать?..
Туманный Стикс
Тема потустороннего в художественном мировоззрении – одна из главных. Кто как не художники, прежде всего, путешествуют в своем воображении в запредельное? От кого, как не от них, мы знаем о загробном пути, о жизни после смерти, да и о Страшном суде? И кому, как не художникам, мы обязаны тому хаотическому нагромождению бессвязных и страшных картин, всплывающих в нашем сознании, лишь только мы задумаемся о конечности бытия? Им, художникам, низкий поклон за это. Художникам – в самом широком смысле слова, всем тем, кто и словом, и кистью, и музыкой доносит до нас плоды своего неуемного воображения, воспаленного страхом смерти? Сознательно или в болезненном бреду, на протяжении всей истории человечества эти шаманы кликушествовали, бесновались, юродствовали и мифотворчествовали. От Гомера и апостола Матфея до Гойи и Босха. От Андрея Рублева и Данте до Генри Миллера и Карлоса Кастанеды. От Пушкина и Шекспира до Иоанна Павла Второго и Алексия Второго. От Будды, Иисуса и Мухаммеда – до Григория Распутина, Даниила Андреева и Сёко Асахары. Всех этих художников, при всей громадной разнице между ними, объединяет то, что каждый из них добавил в пеструю картину наших представлений о смерти свой штрих. И вот теперь мы не знаем, что нам делать с этим неподъемным багажом, и потому многие из нас просто бросают свои чемоданы в море и плывут навстречу смерти налегке, словно ее и нет.
Любопытно, что многие современные художники сами пали под грузом этой неразгребаемой культурной ноши и в растерянности рождают расплывчатые потусторонние образы, уже ничего не объясняющие, но зато эффектно намекающие на таинство грядущего перевоплощения в иные ипостаси. И теперь мы все – и художники, и зрители – оказались окружены бесконечностью туманных и полупрозрачных образов, влекущих нас в неизвестное, непонятно, как, и непонятно, ради чего. Наше сознание начинает расплываться и, дезориентированные, но свободные, мы парим устало над собственными культурными останками и застываем, парализованные зловещим заревом угасающей культурной цивилизации.
Иди…
Возвращается боль студенистой рекою.
Берега у реки – мой болезненный сон.
По реке перевозчики едут за мною.
Я зову их. Но гаснет мой загнанный стон.
Тяжело. Но не больно. Прохладой смертельной
Обволакивал ноги тяжелый туман.
Не стоялось. Не шлось. Только крестик нательный
Не оттягивал больше ненужный карман.
– Раздевайся, – сказали. Под белые руки
В лодку черную дух мой спокойно ввели.
Все исчезло: материя, запахи, звуки.
И безгрешный мой след затерялся вдали.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: "Иди..."
Это – красноречивая иллюстрация ко всем нашим рассуждениям. Вполне возможно, что автор этой картины и не осознавал, как снайперски он угодил в цель: все мы тайно лелеем надежду, что даже наедине с вечностью нам не быть одинокими, и даже перед лицом небытия, безысходности и тайны нам будет, с кем в последний миг перекинуться словечком. Но – с кем?..
Полеты во сне и наяву
Полетаем? Художественно и изобразительно.
При изучении вопроса оказалось, что чувство полета наиболее ярко и интересно выражается художниками и фотографами через музыкальные символы. Очевидно, изобразительное искусство и искусство художественной фотографии сродни музыкальному искусству. Наверное, художники – лучшие слушатели. И лишь изредка попадаются в нашей художественной коллекции работы, выражающие полет с помощью чего-то другого (а мы рассматриваем только изображения высшего качества). И наиболее интересным из оставшегося стал подход... юмористический. Пройдемте в галерею.
Сегодня из фондов нашей коллекции современного изобразительного искусства представлены три фотоработы.
1. Под музыку Вивальди окрылялась не одна романтическая душа. В этом снимке соединились в одном изображении сразу несколько образов. Насколько гармонично – оцените Вы.
2. Еще более музыкальной стала следующая картина – тут уже напрямую прослеживается отсылка к клавиатуре рояля, видно движение, кружение и преломление. При такой прямоте наши комментаторы не смогли обойтись без прямого упоминания великих композиторов.
3. Самая интересная работа – на первый взгляд самая простая. Однако. Повесьте ее себе на рабочий стол и полюбуйтесь с недельку. Мимолетные взгляды принесут много открытий и приятных ощущений. Тем более, что фотография не лишена юмора – чувства открытого и положительного.
А вот и сами картины (и к ним – стихи, конечно).
Смазанный кадр или фотография души?
Давно замечено, что брак при печати фотографии, а чаще – дрогнувшая на срабатывании объектива рука фотографа или несоответствие времени выдержки скорости движения снимаемого объекта, – давно замечено, что в этих условиях могут получиться весьма любопытные художественные образы. А раз замечено, значит – взято на вооружение. Давайте посмотрим, как это делают современные фотографы.
Сегодня в выпуске:
- Движение музыки, женская грация, изящный взмах шелковой ткани. Черное среди пестрого. Чувство прекрасного в противопоставлении безликому бытию. Индивидуальность на страже печали.
- Растение, покинутое жизнью, в момент расставания со своей испуганной душой.
- Загадочное событие, происходящее с астральными телами всех, кто оказался в тесном скоплении людей. Потусторонний сквозняк, распахивающий двери.