Восприятие дискретно, поэтому мир имеет право пульсировать, а то и не существовать вовсе. Неслучайно Эйнштейн, чтобы объяснить принцип относительности, вынужден был усаживать аудиторию в движущийся поезд: чтобы понять себя, нужно перестать быть собой. Так и время: двадцати четырёх кадров в секунду вполне достаточно, чтобы обмануть наше когерентное зрение в кинотеатре и заставить принимать пунктир за плавное движение. А между этими трещёточными замираниями время располагает безграничными резервами, на протяжении которых с действительностью может происходить всё, что угодно. Ирония нашего положения в том, что мы никогда не узнаем, что именно.

Фотоснимки, запечатлевшие движение, часто обворожительны: привычные предметы растекаются по пространству, намекая на своё незримое, но постоянное растворение во времени. Благодаря им привыкшие ощущать себя трёхмерными, зрители бескорыстно и вдруг одариваются четвёртым измерением, на миг ощущая себя стремительно мчащимися навстречу молниеносным секундам. Это чувство подобно прыжку с парашютом, походит на риск обнаружить себя прикованным к рельсам на пути у несущегося навстречу локомотива, захватывает, как внезапная воздушная яма, наконец, расщепляет, словно кислота.

Эта обворожительность возможна только тогда, когда в кадре фигурирует пульсация. Тогда и взмах руки подобен оперению ангела, и летящее навстречу время обращается неудержимым грохочущим поездом, и всё это вместе соединяется в головокружительное стробоскопическое Ничто. Завораживают не ангел и не поезд, а просветы между крыльями и слепая темнота за окнами: важно не то, что мы видим, а то, о чём догадываемся, вглядываясь в пространство сквозь дискретность изображаемого, вопреки материальности.

Пульсация, дискретность!

Пульсация, дискретность!

Быть неподвижным: в мчащийся вагон
Взрезаясь, словно скальпель меж волокон,
Пульсировать меж вспышек, чтобы он
Не ощутил движенья между окон.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Grigoriy Chuzha
Название изображения: «)(»
Источник изображения

Начиная с этого часа, приглядимся к особому назначению каждого мига: пусть тайный смысл бытия и сокрыт от нас пунктиром действительности, но, может быть, тайна прозрения приоткроется тем, кто сможет смотреть сквозь её броскую пестроту? И тогда найдут своё объяснение самые удивительные мистические тайны – пророчества, воскрешения, левитации, бессмертия, исцеления, успехи, проклятия, удары судьбы, сглазы, внезапные обогащения и взлёты к вершинам могущества и власти. Впрочем, будет не так удивительно, если в результате окажется, что все эти чудеса – всего лишь плод несовершенства разума и ограниченности зрения. И только путь к истине остаётся неизменным: искусство, творчество, созидание.

Человек состоит из плоти и крови. Внимательно прислушиваясь к движениям совести, он подпускает к себе некие бесплотные сущности и передаёт им полномочия по управлению телом. Кто они, эти внутренние сторожа, судьи, обвинители и палачи? У них нет того, чем они повелевают – ни плоти, ни крови. Тело для них – чужеродно. Но они терзают, когда тебя передёргивает от постыдного воспоминания; доводят, когда мучаешься ожиданием, воображая ужасное; парализуют, когда в падаешь в ступор, не зная, как реагировать; расплющивают, когда терзаешься бессмысленностью жизни. Ведь не сам же ты себя мучишь, в конце концов! Тебе бы, любимому, в райский сад на шезлонг, да с коктейлями, бассейнами, массажами; тебе б, драгоценному, в центр внимания под восхищённые взгляды, тебе, ненаглядному, в любви бы купаться. А тут – сторожат, осуждают, казнят – вопреки естественности, наперекор кровотоку, душат, дышать не дают – да кто они такие?

Когда наши не столь отдалённые предки придумали инквизицию, они наделили её профилактическими, следственными и исправительными функциями – предотвращать, выявлять и возвращать еретиков в лоно церкви. Но никогда инквизиция не казнила – для этого отступников передавали светским судам. Нельзя было, ибо такое противоречило бы провозвещаемым церковью установлениям милосердия. Не казнила – но зато как мучила! В этом инквизиции не было равных в истории. И не потому, что в средневековье человек отличался какими-нибудь слишком уж кровожадными нравами, этого и сейчас довольно. А потому, скорее, что не было у этой инстанции полномочий на кострах испепелять да головы рубить. Кабы были – то обходилось бы и без пыток.

И каждого так: кровь и плоть будоража, подступают изнутри бесплотные инквизиторы с раскалёнными щипцами. Сами того не имея, терзают им чуждое тело, ведомые высшей идеей о бренности бытия. И телу без них никуда: пропадёт без розог назидательных. А с ними-то тошно: ведь думает плоть, что погублена может быть совестью. И в муках о том забывает, что кабы могла быть погублена – не было б пыток.

Внутренняя инквизиция

Внутренняя инквизиция

Их нет: им тебя не сберечь. Но
Из мрака небытия
Ты сам себе будешь навечно
И страж, и палач, и судья.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Igor Voloshin
Название изображения: «curiosity of indifferent»
Источник изображения

Муки совести сладостны не потому, что за всяким мучением сокрыто тайное наслаждение, но потому, что наделены привкусом искупления: раз я принимаю на себя терзания, налагаемые внутренними инквизиторами, значит, им есть ещё, за что бороться во мне, значит, они ещё не отвернулись от меня, значит, всё было не напрасно и ещё остаётся надежда переиграть прожитое. От этих мыслей кружится голова и наступает онемение разума: кажется, что они, эти загадочные сущности, и в самом деле есть, и борются за тебя с неведомой чернотою, и битва эта вовне, а не внутри тебя, и значит, есть, ради чего мучиться дальше. И всё как-то утихомиривается и опадает, и робкий вздох облегчения сводит плечи: тебя опять спасли, и поручились за тебя, и приказали жить. И ты живёшь. Но – никогда не заглядываешь к ним под капюшоны. Потому что – хоть и не разрешаешь себе думать об этом, ибо это невыносимо – в глубине души знаешь: под этими капюшонами и плащами – пустота.

(Ёсано Акико – Аркадий и Борис Стругацкие. За миллиард лет до конца света)

Воля – одно из ключевых качеств личности. Вместе с интеллектом, любовью и совестью она определяет человеческое в человеке. И отделяет от человеческого животное, растительное, неживое. Возможностями воли определяется жизненный путь: именно воля – в числе тех редких рычагов, которыми управляется и формируется судьба. Отсутствие воли, или её недостаток, компенсируется хитростью и самообманом. Безволие легко найдёт себе оправдания, интеллект прибегает к ухищрениям, чтобы успокоить совесть. И оправдания эти подчас изощрённы настолько, что развиваются в мировоззрение, философские системы, науку, прогресс, искусство. Но поскольку в их основании всё равно остаётся лишь слабость духа, рано или поздно системы, построенные на оправданиях, рушатся и погребают под собой своих создателей. Существование обессмысливается, жизненные цели разочаровывают, мечты сменяются апатией – личность, введённая в заблуждение разумом, угасает, не реализовавшись. Впереди её ждёт лишь животное, растительное, неживое.

Воля возвышает. Она дарует власть, силу, победу. Если всего этого не нужно – она награждает независимостью. Волевую личность нельзя сломить, подчинить, использовать. Воля влечёт за собой, подчиняет себе окружающих, направляет толпу и разрушает царства. Поэтому государство, как система, построенная на подчинении, ограждает своих граждан от взращивания воли, ибо волевые индивидуумы – это уже не граждане, а независимые государства. Дипломатия с ними невыгодна, война – неизбежна. Мудрость правителей – в ограничении развития личности, купировании воли с младенчества. Как домашнего кота кастрируют, чтобы он не проявлял характер и не метил углы, так гражданина сызмальства кнутом и пряником научают встраиваться в систему общественных ценностей, обрекая на томление между наслаждением и наказанием ценою подчинения. Чтобы не рвался вверх и не чудил. Общество – против воли.

Для подчинения паствы используются рецепты с тысячелетней историей. В их основе – манипуляции общественным сознанием, навязывание ложных ценностей, подавление воли. Поэтому тем, чья воля свободна, вдвойне нелегко: все против них. Но они – не паства, и если не рождены царями, то имя им – духовные поводыри. При условии, что разума, любви и совести в них – в той же мере, что и воли. И лучшие качества свои им всегда приходится содержать в боевой готовности, и ежеминутно оттачивать своё мастерство в управлении собой, чтобы не затушило окружающим мраком их трепетного душевного огня. Непрерывное напряжение воли – непременное условие их существования. Потому что воля так трудно и долго взращивается, а иссякнуть способна в одно мгновение, стоит лишь отвернуться.

Напряжение воли

Напряжение воли

Душа, нежнее дымки, тоньше нитки,
Иных опор не ведая, пари!
Покуда волею наделена в избытке –
Свободна ты от бренности земли.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Макс Сауко
Название изображения: «Banana Dream»
Источник изображения

Интерпретировать символические коды этого изображения в контексте напряжения воли несложно. Конечно же, это не банановая мечта и не крушение стула глазами кошки. И дело здесь не в оранжевой хламиде и не в письменах на папирусе и на женской груди. Ярко освещённые кончики пальцев женских ног – вот точка напряжения композиции. Контраст между натянутостью горизонтальной нити и ослабленностью вертикальной – это точка отправления для исследования идей полотна. Безупречное цветовое решение – оно диктует дух воли зрителю, определяет, навязывает его. И дух этот проявляет себя в том, что, в конечном итоге, от работы не отвести глаз. Напряжение воли художника проявило себя в мастерстве высшей пробы.

Художественная ценность произведения искусства – величина изменчивая и субъективная, имеет массу точек приложения и влечёт за собой настолько противоречивые выводы, что оказывается не в состоянии оформиться в законченную концепцию. Поэтому попытки описать рецептуру художественного оказываются предвзяты и неприменимы практически. На пути художника, пытающегося разобраться в том, как осчастливить мир продуктами своего творчества, всегда встают уничтожающие вопросы практического порядка. Например. Что побуждает меня к творчеству? Каково моё отношение к материальной оценке моего труда? Что для меня мерило успеха? Что мне важнее – признание при жизни или посмертная слава? И так далее. Причём, большинство этих вопросов не имеют к творчеству прямого отношения. Зато непосредственно касаются общефилософской и житейской позиции человека. Но ответы на них, увы, строятся по принципу случайных совпадений.

Мы часто принимаем определённую позицию по отношению к неразрешимым вопросам просто потому, что так решили. Решаем, верить в Бога или в то, что его нет; в жизнь после смерти или в биологическую завершённость интеллекта; что счастье зависит от материального либо от духовного; что нужно жениться, чтоб было, кому подать стакан и вынести судно, или что следует поступить на госслужбу, потому что возможность урвать кажется превыше мук совести. Но все эти решения – не более чем попадание пальцем в небо, поскольку не следуют из практического опыта. А опыта такого нет и не может быть. Кажущаяся целесообразность подобных решений оправдывается практическими действиями, которые из них вытекают. Так что, по сути, художник оказывается в замкнутом круге, из которого нет выхода. Он словно скользит вдоль берегов бесконечной реки, петляет вместе с её течением неподалёку от знакомых ориентиров, но выйти не берег не может, ибо всякий раз оказывается отделён от цели обманчивыми изгибами русла.

То есть, в общем-то, всякому хотелось бы создавать шедевры по велению сердца, получать за это всеобщее признание и достойное материальное вознаграждение, при этом потакать своим капризам и пестовать свои заблуждения. Но суровая реальность сплошь и рядом запруживает творческую реку коварными порогами, о которые вдребезги разбиваются пустые мечты. На смену мечтам приходят озлобление и агрессия, а вслед за ними – тоска и наркотическое забытьё. Многие ошибочно полагают, что секрет творческого успеха строится на том, чтобы у собственных ягодиц хватило прочности преодолеть пороги и размести запруды, прорыть себе личное русло в вулканических шлаках повседневности, а затем утвердиться на вершине Олимпа и диктовать оттуда миру свои условия. На практике, однако же, никаких ягодиц для этого испытания не хватает. А если кому-то и удаётся проследовать указанным маршрутом, то на подступах к Олимпу вдруг выясняется: кожа огрубела настолько, что потеряла чувствительность к тонким движениям эфира. Поэтому у его подножья и топчутся угрюмые функционеры да администраторы с железными задами, растерявшие в борьбе за право быть первыми свою творческую потенцию.

Что же тогда делать тонким творческим натурам? Возможно, перед порогами и запрудами стоит оглянуться вокруг: а не затопила ли запруженная вода окружающее пространство? Быть может, проплыть через затопленный лес обводами половодья окажется куда интереснее и продуктивнее, чем рвать напрямую? Иными словами, у каждого события в жизни художника имеется определённый контекст, уловить который можно только при одном условии: если не принимать происходящее с тобой слишком буквально.

Обводы половодья

Обводы половодья

Разлито время половодьем по лесу бытия.
Мгновения здесь бесконечны, как ты и я.
Над головою – отраженье того, что мы
Не разглядели в пурге событий былой зимы.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Шушвалюк
Название изображения: «Письмо»
Источник изображения

Любому художнику хочется, чтобы его картины продавались на Кристис и Сотбис за миллионы или украшали Лувр и приёмные президентов. Каждый писатель мечтает быть обласканным вниманием букеровских и нобелевских комитетов с воспоследующими тиражами и премиями. Все музыканты жаждут собирать рыдающие от восторга стадионы, не пренебрегая соответствующими сборами от билетов. Не говоря уже о режиссёрах, танцорах, актёрах, дизайнерах, архитекторах, стилистах, композиторах и политиках. Но торговать своей душой ради этого готовы разве только последние в данном списке (ведь политика – весьма творческое занятие). Причиной тому – всеобщая твёрдая уверенность в том, что общественное признание суть эквивалент художественной ценности содеянного. Но думать так – значить копать канавы своей филейною частью. Оставьте это политикам. Остановитесь и оглянитесь вокруг: если перед вами запруда, значит вы – посреди половодья.

Навязчивые сновидения бывают разные, и посещают многих, особенно в детстве. Кому-то из ночи в ночь снится лифт, лестница или дверь; кого-то навещают таинственные незнакомцы, преследуют неведомые существа, настигают стихии; к кому-то приходит тоска, подкрадываются страхи, или подступает яйцещемящее чувство полёта. Какими мы ощущаем себя во сне? По-прежнему ли мы взираем на мир из раковины тела или смотрим на себя со стороны? Да и кто мы такие сами в том сне, вымороченные дневными переживаниями, вернувшиеся в былое, обеспокоенные отсутствием сомнений в реальности происходящего? Почему предметы и тени, цвета и звуки, предчувствия и подозрения обретают мистическую значимость именно во сне, заставляющую содрогаться от масштабов переживаемого, просыпаясь в слезах, в поту или с криком, а потом тосковать от бессильной невозможности передать пережитое другим, облечь в слова и тем уничтожить тонкую материю сна?

Уж не потому ли всё это происходит с нами, что всякий сон – это прогулка по музею пережитого, питаемая упущенными возможностями несостоявшегося опыта? Переходя из зала в зал, от экспоната к экспонату, мы движемся вдоль линии собственной жизни, ежесуточно вырываемые наружу сквозняком действительности. В иных залах темно, не разобрать ни одной экспозиции. Другие – ярко освещены, бьют в глаза буйством красок, ослепляют карнавальною мишурою. Где-то вдали галерей есть залы, давно устоявшиеся впечатлениями пыльного детства, где-то ещё ворочается, устраиваясь поудобнее, юность, а тут, совсем рядом, идут вовсю строительные работы и свежие следы побелки пока не сметены с волокнистых зигзагов паркета.

Когда придёт старость, и жизнь станет бедна на впечатления, то значимость музея пересиливает в душе всё остальное, и человек переселяется в его душные залы, любовно перебирая дорогие сердцу экспонаты и смахивая пыль с витрин с милыми сердцу безделушками. В этот музей нет ходу посторонним, лишь изредка какой-нибудь родственник или социальный работник заглянет из вежливости в твой фотоальбом, и скажет: «Забавны вы были в детстве». И – словно машина прошумит за окном музейного зала, всколыхнёт занавески, прочертит фарами квадраты на потолке и стенах, и снова наступит тишина. Тихо и незаметно существует музей жизни, пока дышит его хозяин, пристально вглядываясь в туман минувшего, поглаживая старческой рукою снимок со своим забавным детским лицом.

Сон в музее

Сон в музее

Вся жизнь промелькнула, как будто во сне.
Остались лишь воспоминанья:
Ребёнком в музейной стою тишине,
И сквозь объектив обратились ко мне
Старухи седой причитанья.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александер Медведев
Название изображения: «Сайберия»
Источник изображения

Увидеть ребёнка, одиноко прогуливающегося среди мрачноватых музейных витрин – всё равно, что попасть в собственное навязчивое сновидение: музеи мертвы, и ребёнку там, как и на похоронах, делать нечего. Тревожно оглянувшись на зов фотографа, в такой обстановке дитя рискует лицезреть самоё себя, вглядывающееся спустя десятилетия фантомом вневременья в собственную душу. И оттого эта работа вышла столь удушающей. Она как сон в музее, из которого нет выхода, ибо до поры негоже погружать ребёнка и в без того неизбежную затхлость мертвечины, которой он ещё надышится в своём личном музее, если доживёт.

Каждому художнику – в самом широком смысле, творцу – постоянно приходится противостоять давлению реальности, устами окружающих призывающей его перестать витать в облаках и спуститься, наконец, на землю. Это нелегко, это требует постоянного напряжения сил, приносит страдания. Ежедневно приходится делать выбор между творческим и житейским. И трагедия в том, что, каков бы ни был сделан выбор, он обращается против того, чему было отдано предпочтение. Посвящая себя земному, художник страдает от того, что вынужден тратить силы на что-то иное, кроме созидания. И это иное мгновенно обретает в его глазах черты бренной суетности, бесполезной и ненавистной. И даже самые прекрасные проявления бытия, вплоть до любви, красоты и радостей земных, видятся ему сквозь поволоку греховности, затуманены сознанием никчемности и невозможности творить. Подсознательно он понимает, что несправедлив к реальности, близким и самому себе, но ничего не может с собой поделать: клеймом избранности на нём – печать творца. Напротив, отдаваясь во власть творческого экстаза, не замечая ничего вокруг и отрешаясь от всего земного, художник осознаёт, что расплачиваться за полёт фантазии ему приходится не только бытовыми неудобствами и отчуждением от реальности, но зачастую и ответственностью за страдания близких. Созидательный процесс неминуемо оказывается отравлен чувством вины.

Этой непрекращающейся борьбы многие не выдерживают и останавливают свой выбор на чём-то определённом: или земля, или небо. Им кажется, что этот поступок освободит их от ежедневной муки. Но это лишь иллюзия. Она порождена мифом о том, что истинный талант должен быть одинок и экстравагантен. А это не так. Возлагая себя на алтарь творчества, художник умирает от одиночества или от голода; отдаваясь же без остатка земному, спивается или пускает пулю в лоб, раздавленный бессмысленностью бытия. Художнику не дано жить «нормальной» жизнью, и кардинального решения этой проблемы не существует: творческую жилку никогда не ампутировать, словно аппендицит. Раз уж Бог поцеловал тебя в темечко, единственной мудростью будет как можно скорее осознать, в какую тупиковую ситуацию Он тебя поставил, и приготовиться к бесконечной борьбе за право жить и за право творить.

Секрет этой патовой ситуации в том, что если бы она имела разрешение, то выход, однажды кем-то найденный, давным-давно использовался бы всеми. Но смысл самой безвыходности в том и состоит, что именно противоречие между земным и возвышенным, и порождённое этим противоречием напряжение – и есть вечный двигатель творческой энергии. Если бы выход был, то не было бы ни великих творцов, ни их гениальных творений.

Но вот беда: великих-то – один на тысячу. За что же мучаются остальные? А вот за что. В их мучении скрыт ещё больший смысл, чем в страдании гениев. И смысл этот – в праве стать гениальным. Ведь этого права лишено большинство людей. И тому, у кого оно есть, приходится нелегко, каким бы талантливым он ни был. Ведь даже величайшие художники живут сомнением, они никогда не поверят в свою гениальность, ибо им этого не дано. А если это происходит, то художник в них умирает. Возможно, это и есть единственный выход из безвыходного положения, но это – та же пуля.

Творческая одарённость проявляется с детства. Романтически настроенные педагоги и психологи даже полагают, что все дети от рождения талантливы, и только жизненные обстоятельства заглушают в большинстве из них дух созидания. В роли жизненных обстоятельств обычно выступают родители, подсознательно стараясь оберечь своё чадо от неизбежной боли, в которой проводят свои дни творческие люди. Видя в ребёнке проявления неординарного мышления, они убеждают себя, что в доме появился маленький негодяй. И бьют его по рукам, чтоб был «как все». И отсекают крылья.

Спуститься на землю

Спуститься на землю

Юдоль земную, нежное дитя,
Не одолеть, коль крылья у тебя.
Лишь тем, кто ползает, не нужно падать:
Отрежем крылья, боль предвосхитя.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Наталья Токарева
Название изображения: «teper ti smozhesch nosit krasiwie platja»
Источник изображения

Натуралистичность травмы на белом фоне здесь неслучайна. Контраст меж нежностью ребёнка и кровью отрезанного крыла подчёркивается намеренно: это только нам, огрубевшим душою взрослым, кажется, что ничего такого уж страшного с нашими детьми не происходит, просто мы учим их выживать. Но, подавляя в них творческое начало, огораживая их от необходимости самостоятельно мыслить, давя на них своей волей и авторитетом, мы просто отрезаем им крылья – растим в них раба, потребителя хлеба и зрелищ, который будет обречён прожить свою жизнь именно так, как мы не хотели бы прожить свою.

Спуск в мистическое, инфернальное, лежащее в основе этих рассуждений, обладает ещё более затягивающим, обволакивающим свойством. От вязкого фатализма, охватывающего всякого мистика в ответ на пустые попытки порвать с прошлым, невозможно избавиться, как от жвачки в волосах. И чем больший ужас вселяется осознанием безысходности в душу такого человека, тем быстрее закручивается безудержная воронка необратимости. Рано или поздно наступает момент, когда поток собственного сознания поглощает своего носителя, воды вневременья смыкаются над ним и живительные солнечные лучи поглощаются толщей бесконечных искажений.

Вот почему художники, практикующие мистические погружения в поисках совершенства, иногда не возвращаются, сгинув навсегда в зазеркалье подсознательного. Вот почему зритель склонен наделять иные полона неизъяснимой мистической силой, не в силах квалифицировать вливающуюся через зрительный нерв энергию, проистекающую из некоторых загадочных полотен. И когда перед нами оказывается очередное сплетение тонких энергетических потоков, которые медленно, словно волосы русалки, движутся между изображением и глазами и незаметно обволакивают сознание, наша способность различать движение и покой растворяется, а разум убаюкивается вибрирующими бликами.

Последствия погружения

Последствия погружения

Без дыхания сердцебиение
Означает приготовление
К подсознательному погружению
Без гарантии на возвращение

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Dmitry Ageev
Название изображения: «***»
Источник изображения

Путешествие в один конец – это не просто поездка туда, откуда не возвращаются. Это – путь к себе, в себя, за пределы пространства, в бесконечность всеохватного «я». Почувствовать, что дверь туда всегда рядом, очень просто. Достаточно задержать дыхание и запретить себе вдох, когда сдерживаться не будет сил. Или, напротив, провентилировать мозг, надувая воздушные шарики, хотя бы десяток подряд. В обоих случаях нарушается баланс кислорода в крови, и полуобморок заставит вынырнуть в жизнь. Но чувство того, что каждую секунду мы ходим по краю, останется. В тот миг, когда оно посещает, человек прозревает. Его взгляд обретает неизъяснимую глубину и всеохватность. Именно такой момент и запечатлён в глазах у девочки, нырнувшей сегодня в подсознательное. Она почувствовала, что может и не вернуться оттуда. Благодаря этому теперь мы можем вглядеться в последствия погружения.

На протяжении всей жизни мы терзаемы подозрением, что мир вокруг нас совсем не такой, каким мы привыкли его видеть. И невидимые сущности, повсюду окружающие нас, составляют значительную, если не ключевую, часть его природы. И лишь их нечаянное воздействие на нас проявляется трепетом непознанного в самой глубине сердца. Так что и лирики не будут спорить с тем, что мы почти слепы.

В эпоху Возрождения проявлением разума, разумности, здравого смысла считалось опираться в познании лишь на собственный опыт и верить только проявлениям зримого. Во времена смуты, войны, потрясений, тонкая мембрана опыта, данного в ощущениях, лопается во многих местах, и реальностью завладевает потустороннее. Невежественный люд превозносит астрологов, чревовещателей, ведуний, ища защиты в запредельном. А учёные заговаривают о массе души и запугивают мир математическими описаниями её модели.

Но каковы бы ни были времена, причастность индивидуума к непознанному, его способность узревать невидимое, двигать взглядом предметы или погружать сознание в токи времени, всегда остаётся проявлением избранности и сопричастности величайшим секретам бытия. В сознании невежд это путь к благам материального – власти и богатству. В понимании мечтателей это дорога к высшим ценностям жизни – бессмертию и свободе. В лице и тех, и других, способность кого-либо к соприкосновению с невидимым – достаточный повод для благоговения.

Художники, богаче прочих наделённые и фантазией, и навыком придать ей материальные формы, отлично осведомлены о таком положении вещей. И потому во все времена усердно эксплуатируют тему. Их полотна изобилуют проявлениями духовных энергий. Взглянув на лучшие из этих работ, невозможно отделаться от скрежета собственной заржавленной совести, приводимой в движение их молчаливыми застывшими образами.

Но то, что узрели творцы, обычному серому люду в реальности не увидеть. Мы созерцаем невидимое, лишь потребляя продукты искусства. Но, коль скоро, все люди разные – и по интеллектуальному уровню, и по чуткости души, да и самого зрения – то одним достаточно изгиба рембрандтовой руки на плече у блудного сына, чтобы прийти в состояние резонанса, других же и прямолинейные пощёчины Босха не в состоянии пронять. А потому и способов, и степеней проявления сопричастности тайнам бытия у живописцев и фотографов немало.

Невидимые реки

Невидимые реки

Невидимой рекою реальность бытия
Струится над тобою, прозрачностью звеня.
И ты, глазам не веря, одолевая страх,
Шагнул вперёд сквозь время на лодку в небесах.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: AmigoSanches
Название изображения: «Ущелье Невидимой Реки»
Источник изображения

Пока длились детство и юность, человек искал признания в глазах окружающих посредством намёков на сопричастность тайне: интересовался магией, гипнозом, спиритизмом и нумерологией. С наступлением зрелости его любопытство окрашивается в глубоко личные тона: в конце концов, становится не столь важно, что о тебе подумают другие, сколь существенна собственная ограниченность перед лицом бесконечного и прекрасного мира. И в этот момент его душа ступает на узкую тропу, ведущую к мудрости. Впереди – бесконечный и тернистый путь к самосознанию. Маяками на нём – художественные полотна, прямо или косвенно указующие направление для следующего шага.

Но это, конечно, поверхностная установка, рассчитанная на любителей голливудских мелодрам с элементами загробных приключений – только чтобы произвести впечатление на языке элементарной символики (так же пальмой на песчаном берегу обозначают отпуск); ничего доступнее тут просто придумать нельзя. Другое дело, когда художник по-босховски погружается в тему и начинает материализацию туманных шевелений своей души. Тут уж держитесь, интерпретаторы: оглядываясь вокруг себя, творец, погружённый в облачную пучину поднебесного, выводит чуть дрогнувшей рукою пророческие знаки. И тем, кто проникается их осознанием, начинает казаться, что нечто вездесущее выцарапывает скрижали на внутренней поверхности их черепа. Поэтому смотреть на произведения таких провидцев не совсем приятно: взгляд то и дело спотыкается о намёки на чудовищность предстоящей встречи с вечностью. А поскольку все мы смертны, и это всех уже касается, и тех, кто понял, и тех, кто лишь догадывается, то становится неуютно. Рука поэтов тянется к автоэпитафиям, художников – к посмертным слепкам, а люмпенов – к бутылке. Все понимают, что их коснулось нечто, о чём в живом состоянии думать не принято. Да и не нужно. Живём же.

Атмосферные явления

Атмосферные явления

Не в вечность уходить к луне проклятой,
Ступая по прозрачным облакам,
Ты жаждал. Но теперь куда-то
Исчезло всё. И тенью стал ты сам.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Mihail Kiro
Название изображения: «Атмосферные явления»
Источник изображения

В посмертии человеческие сущности обращаются атмосферными явлениями. Их можно наблюдать, пока они бредут к Луне. Для этого лишь нужно разрешить себе увидеть то, чего видеть не полагается. Натренировать зрение. А если не получается – то стать зрителем и обратиться к искусству. Те, кому видно, расскажут об этом своими словами.

Но методы, которыми пользуется художник для такого рода провокаций, могут существенно различаться. Быть приземленными и возвышенными, прямолинейными и тонко завуалированными. Например, если взять такой распространенный в быту предмет, как банка маринованных помидоров, закатанная кустарным способом с применением йодированной соли, то многие знающие хозяйки подтвердят взрывоопасность такого предмета (соль должна быть обычной), и не рискнут держать такую банку на кухонном столе. Всякое ведь может произойти. Предмет заряжен тревогой. Другое дело, сами последствия такого взрыва – вся кухня в кровавых ошмётках от несчастных томатов, весёлое воспоминание об испуге. Ни от каких предчувствий нет и следа. Но до тех пор, пока заряженная банка стоит у вас перед носом – забудьте покой. Ожидание убьёт вас.

А что касается методов более утонченных, то сегодня перед нами как раз такая работа: тонкая, выверенная, внушающая трепет, порождающая истинное мистическое переживание, где-то даже садистская. В ней нет и не может быть никакого там фарша и кровавых соплей, дело тут куда более серьёзное. Перед нами ребёнок, плавающий в ванной. Девочка с распущенными волосами. Она смотрит в глаза зрителю. И вот тут нам почему-то делается по-настоящему страшно.

Готика

Готика

Он к ванной подошёл. В душе тревогой тёмной
Зашевелилась леденящая зима.
Там был ребёнок. Скользкий. И огромный…
Так, пролетая над Солярисом, пилот сошёл с ума.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Смолянская Евгения
Название изображения: «Готика»
Источник изображения

На беду, тонкая ткань этого жутковатого произведения непрочна, и анализировать ее – всё равно, что разбирать по ниточкам паутину. Почти невозможно. Тронь арку ванной, поправь волосы, сдвинь бровь – и всё мистическое великолепие кадра безвозвратно разрушится. Поэтому самым правильным будет, наверное, вот прямо сейчас, оставив все разговоры, распечатать картину – и на стену перед рабочим местом. Или хотя бы на рабочий стол, на чёрном фоне. Только смотреть и ничего не говорить. Смотреть и трепетать. Смотреть и трепетать в предчувствии кошмара: ну кто бы мог подумать, кто бы мог подумать?..