Символ неприличия
Не нужно вежливости. Вежливость всегда скрывает боязнь взглянуть в лицо иной действительности.
В чем же, как не в безнравственности, нравственное превосходство поэтов, не говоря уж о циниках?
Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух… – Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят.
Если посадить чистую, белую, нежную, светлую, открытую, честную, светящуюся и совершенно голую девушку перед мальчишками предподросткового возраста и попросить их заниматься своими делами, не обращая внимания ни на модель, ни на фотографа, то уговорить их будет сложно. Не потому, что они то и дело с интересом будут отрываться от «своих дел», примагниченные бархатной упругой белизной с трепещущими полутенями. А потому, что они будут смеяться. А смеяться они будут не потому, что им в действительности смешно видеть голую девушку, а потому, что они смотрят на неё под взглядами друг друга. Они ещё дети, но уже пропитаны заботой о том, как выглядят в глазах окружающих. А в силу своего возраста, ещё не совладавшего с начатками эротических чувств, они стыдятся друг перед другом быть уличёнными в любовании красотой или в причастности к влюблённости. И это при том, что каждый и них осознаёт красоту. Но – не в силах признать её под взглядами товарищей. Со временем, конечно, эти взгляды изменятся, но образ мыслей разовьётся в сторону зависимости от общепринятого. Без этого они бы не смогли вписаться в социум. Но с этим – им обеспечено извечное метание между границами эстетического и ханжеского. И горе тем из них, кто будет оценивать эти границы, основываясь лишь на мнении окружающих, не в силах доверять себе.
Но если фотографу всё-таки удастся уговорить мальчиков сыграть свою роль (быть может даже, дав сначала им вволю наглядеться на стыдное), и затем суметь зафиксировать Её Величество Непринуждённость, то ничего смешного в кадре не останется и для взрослых, ибо он окажется одухотворён художественностью. В чём же художественность? Ведь раздеваться на людях неприлично… А в том-то она и есть: первый признак художественного в том, что оно способно взволновать, всколыхнуть что-то тайное и высокое в душе зрителя. Но – не за счёт адреналина (наблюдать за дракой тоже волнительно, но это не искусство). А за счёт лёгкого, очень тонкого покалывания той грани сознания, которая отдаляет красивое от неприличного.
О, как опасна и рискованна эта игра! Ведь в ней важна каждая травинка, каждый полунамёк, каждый, ещё только зарождающийся, жест, проявленный не в положении тела, но лишь в предстоящем движению напряжении мышц. Эта игра – высшее наслаждение художника. И эта грань – критерий художественного в искусстве. Обеспокоить, но не опошлить. Заинтриговать, но не обмануть. Намекнуть, но не сделать. Взволновать, но не дать объяснения, не договорить, не допустить определённости. И вся эта конструкция удерживается в равновесии только потому, что чувство дозволенного разнится у художника и у зрителя в строго определённом напряжении, не больше и не меньше.
Символ неприличия
Символ неприличия
Бельё сушилось на верёвке.
А ты – светилась без белья.
Не поддавалась маскировке
Мальчишеская страсть моя.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Пашис
Название изображения: «AMARCORD: Дворики Нашего Детства»
Источник изображения
После того, как первый культурный шок уляжется и на его место придёт вдумчивое созерцание, становится понятно, что центральный персонаж снимка – это мальчик, задумчиво подперевший лицо рукой и наблюдающий белое и прекрасное. Когда придёт время, он не пойдёт на поводу условностей ради приличий, и никогда не обратит из-за этого в бездарный прах свою жизнь, как сделал это Андрей Болконский. Быть может, однажды он, не успев подумать, бросится спасать кого-то из-под колёс, или поцелует любимую на глазах у прохожих, или заплачет на похоронах одноклассника не потому, что на него смотрят, и не взирая на то, что в чужих глазах он может выглядеть нелепо, а потому, что однажды перед ним сидела светящаяся голая девушка, и он один среди своих товарищей не постеснялся довериться себе и залюбоваться ею.
Искушение фотографией
Среди множества способов одолевать томительное Ничто, самый лучший – заниматься фотографией.
Хулио Кортасар. Слюни дьявола
В любом множестве найдётся место пустоте.
Википедия. «Ничто» в математике
С того момента, как сформировалось мышление, человек нуждается в самоопределении: каждому из нас необходимо убедиться в собственном существовании. В противном случае бытие не имело бы никакого смысла. Отсюда сон Чжуан-цзы о бабочке, которой снится, что она – Чжуан-цзы, отсюда утверждение Декарта: «Мыслю, следовательно, существую», и так далее. Определить своё место в мире и себя самого в собственном сознании – одна из ключевых задач, от решения которых, в конечном итоге, зависит отыскание и реализация смысла жизни каждого человека.
Но проблема в том, что в реальном мышлении этот вопрос никогда не бывает чётко сформулированным, и каждый раз его приходится решать не в отношении себя, а исходя из обстоятельств, навязанных окружающей действительностью. В лице этих обстоятельств выступают общественные традиции конкретной географической местности и исторической эпохи, куда входят воспитание, мораль, интеллектуально-психологические особенности личности и сформированное всем этим индивидуальное мировоззрение. Практически это выливается в представления о добре и зле, и о пути достижения счастья между этими полюсами, на которые опирается мотивировка поступков и удовлетворённость достигнутым. Несмотря на зыбкость и условность этого положения, именно оно удерживает личность в рамках социума, а индивидуальность – в пределах психической адекватности. Не будь его – нам не за что было бы зацепиться в этой жизни, поскольку за вуалью общественных установлений проглядывается такая чудовищная пустота, которая в мгновение ока способна опустошить любой разум и выхолостить любое воображение, стоит лишь заинтересоваться ею всерьёз.
Поэтому все мы условно договорились между собой, что есть такое слово: «надо», и изо всех сил стараемся следовать его требованиям, как термиты следуют своим инстинктам на строительстве термитника. В этом смысле мы ничем не отличаемся от насекомых, и наиболее откровенным общественным строем, с этой точки зрения, был социализм, поскольку большинство его строителей прямо осознавали, что действуют во имя будущих поколений, а не для того, чтобы что-то изменить в собственной жизни. Сейчас все мы – в более лживом и условном положении, ибо стремимся получить от жизни драйв здесь и сейчас, условно полагая, что острота ощущений и широта возможностей для их разнообразия есть достойный эквивалент счастья. И это проявляется не только в том, что многие всерьёз связывают уровень удовлетворённости с количеством нулей на банковском счёте (вдумайтесь – именно нулей!), но и в любых попытках самоопределиться через принадлежность к тому или иному виду деятельности, политическим убеждениям, национальной или религиозной общности, равно как и в попытках от такой принадлежности отмежеваться.
Но вот что странно: стоит в жизни человека произойти крушению любой из этих условностей, как он словно бы прозревает, взглянув на себя со стороны, но тут же с головой погружается в новые условности, ибо не в силах перенести абсолютное молчание непроницаемой пустоты за тонкой стенкой социального здания. Так, например, затюканные карьерными проблемами молодые родители, впервые за много лет прогуливающиеся в парке безо всякой цели (потому что с коляской), вдруг замечают шум листвы, чириканье воробьёв и цвет глаз друг у друга, и это может ошеломить настолько, что из категории «успешных менеджеров» они вдруг перепрыгивают в категорию «отцов семейства» и «хозяек очага», и с тем же жаром готовы будут биться за новые ценности. Так, молодые военные пенсионеры, оказавшись вне категории погон, с успехом заменявших им основные функции головного мозга, с ужасом осознают собственную никчемность и мгновенно меняют категорию «защитника родины» на категорию «горького пьяницы», хотя могли бы, наверное, добиться «на гражданке» большего, чем многие; но дело в том, что «гражданка» для них суть презренная «бессмыслица», где нет места подвигу. Так, кувырнувшиеся по здоровью переводят себя в ранг инвалидов духа, стоит лишь обзавестись всамделишными инвалидными корочками: оказывается, отсутствующей конечности или былого уровня сахара в крови как раз таки и не доставало для простого человеческого счастья, но прежде это как-то не осознавалось.
Каково же место фотографа в этом хитросплетении условностей? О, эта роль даст фору многим, ибо наделяет возможностью чувствовать себя наблюдателем, имеющим право верить, что наблюдение его непредвзято и самоценно, а то и бесценно, как свидетельство апостола, передающего миру весть об Истине. Сила его положения в том, что он способен к самоопределению через эти свидетельства, которые по традиции всё ещё считаются документальными, хотя на деле давно уже потеснили поприще фантазёров-рисовальщиков, откинув их за пределы эйфории, дарованной научно-техническим прогрессом. Теперь фотограф волен доработать запечатлённое и тем вознести себя в разряд демиурга этого мира. Он наслаждается своей принадлежностью к статусу творцов, наращивает мастерство обращения с отпечатками реальности и верит, что недалёк тот день, когда такие отпечатки заменят собой действительность в сером мире бесчисленных потребителей его творческого дерзновения.
Искушение фотографией
Искушение фотографией
Чарует панорама бытия
Охотников за красками пейзажа,
И мысль простая: «автор – это я»
Щекочет ум и сердце будоражит.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Andrew Mayovskyy
Название изображения: «***»
Источник изображения
Мотивы современного пейзажного фотографа оголены в этой работе: ценность пейзажа, любой природной красоты на фотографии теперь не в том, чтоб восхититься, как прекрасен мир, не в том, чтоб ощутить, как повезло нам жить в этом совершенном великолепии, и не в том, как грандиозен замысел Творца, являющего через краски мира нам величие своё, нет. Смысл всех этих блистательных пейзажей, экзотических мест и удивительных явлений на планете, зафиксированных зорким глазом фотографа, теперь в ином: дать зрителю понять, что фотограф там был, фотограф это застал и фотограф сумел запечатлеть это так, что у всех челюсть отваливается. Через красоту природы представитель клана фотохудожников самоутверждается в мире, обозначая в нём своё присутствие, свидетельствуя своим искусством прекрасное и тем как бы выцарапывая на камне истории своё заветное «Здесь был Вася». Хочется верить, что истинному таланту окажется по плечу преодолеть и это, очередное, искушение клановостью на тернистом творческом пути, избежав уколов зависти к своей удаче и обратив свои творения в радость сотворчества со зрителем.
Круговорот судеб
Менее закалённого человека это могло бы подвигнуть на пересмотр всей его веры. По крайней мере, в смысле теории вероятности.
Том Стоппард. Розенкранц и Гильденстерн мертвы
Боготворить случайность, вверяя ей вращать колесо человеческой судьбы, люди начали ещё в Древнем Риме, обращаясь к Фортуне при малейшей возможности. А, скорее всего, и раньше – в Египте, Вавилоне, Ассирии. Особенно пышно расцвело поклонение судьбе в европейском Средневековье (тайные общества, карты Таро, религиозное мракобесие), да и на Востоке, с той лишь разницей, что азиаты принимали случайность покорно, изобретя Карму, а европейцы всегда надеялись как-то исхитриться, чтобы присоединить к Колесу Фортуны паровой, или хотя бы педальный, привод. В этом смысле западная цивилизация играет с судьбой, воспринимая её в качестве жребия. Но жребий есть азартная игра, кости, Урим и Туммим. А где есть игра – там обязательно будет и шулер, которого можно нанять или взять в долю. Судьба для европейского сознания – как сделка с Богом, изощрённый схоластический торг при максимально высоких ставках (где на одной чаше весов спасение бессмертной души, а на другой – житейские блага). Отсюда – власть денег и неизбежность потребительского мировоззрения, как результат извечной попытки воздействовать на Колесо и договориться со Всевышним. И, как следствие, неиссякаемая популярность всякого рода предсказателей, астрологов, толкователей, экстрасенсов и фокусников, кассовые сборы которых зависят от того, насколько убедительно они сумеют намекнуть страждущим на свои потусторонние полномочия влиять на движение колеса судьбы. Но проблема в том, что судьба в этом колесе не одна.
Землю топчут около семи миллиардов носителей собственной судьбы. И каждый из них вынужден принимать какую-то позицию по отношению к случаю: невозможно обойти вниманием этот вопрос, определяя своё место в мире, если тебе, конечно, есть, чем думать и чем чувствовать. Возникает резонный вопрос: насколько прав был Михайло Васильевич Ломоносов, заметивший как-то в том смысле, что, ежели чего где отнимется, то в другом месте столько же присовокупится? И как, по отношению к колесу Фортуны, понимать теорию Эффекта бабочки о непредсказуемых изменениях в хаотических системах при незначительном воздействии? Иными словами, по Ломоносову: разве все и каждый могут быть богаты и счастливы одновременно? По Эффекту бабочки: чисто математически, если уж связь проследить невозможно, не превзойдёт ли чих негра-уборщика где-нибудь в Айове гаданий цыганки московскому менеджеру по силе воздействия на судьбу последнего? В поисках ответа на этот вопрос открываются и более сложные перспективы: ведь всякая судьба имеет начало и конец, и переплетена она не только с окружающим настоящим, но зиждется на сплетении бесчисленных судеб прошлого и простирается (будем надеяться) на бесчисленное число судеб в будущем. Получается бесконечное число взаимосвязей в четырёхмерной бесконечности: 1) вверх-вниз, 2) вправо-влево, 3) вперёд-назад, 4) вчера-завтра. Неужели всё это можно описать такой простой моделью, как колесо? Оказывается, можно.
Точнее, это будет не совсем колесо, а, скорее, круговорот. Дело в том, что число вариантов развития событий, как сюжетов в литературном произведении, ограничено. В своей жизни каждый из нас начинает с того, что с воплями покидает материнское чрево, затем проживает череду ощущений от соприкосновения с событиями и, в конце концов, так или иначе, упокаивается (с миром ли, без, но всегда – наплевав на то, чем жил). Вот эта череда ощущений, как бы интенсивна и разнообразна она ни была, всё же ограничивается возможностями разума и органов чувств, и в силу своей ограниченности достаточно полно описана в специальных исследованиях (типа пирамиды Маслоу) и исчерпывающе – в искусстве. Но наука точна, поэтому она никогда не будет исчерпывающей, а искусство условно, поэтому оно никогда не станет точным. А вот религиозно-мистические манипуляции, возводящие случай в категорию таинства, паразитируют на псевдонаучной точности, помещённой в оболочку искусства, навязывая веру в качестве простейшего решения всех противоречий. Круговорот судеб, как символ вечного возвращения на круги своя, – отличная модель ошейника, для того чтобы поработить даже самое смелое воображение.
Круговорот судеб
Круговорот судеб
Не замкнута судьба, пока не прожита!
Но карусель она – для тех, кто наг и слеп.
Парализует их событий череда –
Круговорот судеб! Круговорот судеб…
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Самарцев
Название изображения: «X»
Источник изображения
Тёплые руки Господа вращают колесо Фортуны, тасуя судьбы людей, как карты Таро. Это настолько уютно – качаться в этих руках, как в колыбели, пусть даже радости сменяются печалями. Уютно именно потому, что каждому, кто кружится здесь, гарантирован покой после волнения, отдых после работы, счастье вслед за бедой. Обязательно. Всегда. Без исключений. Правда, при одном условии: никогда, никогда, никогда не открывать глаза.
Самодостаточность и непринуждённость
…и когда вы окончательно поняли, что портфеля уже не вернуть, вы открываете дверь в свою квартиру и вдруг видите этот портфель дома, потому что, оказывается, ещё с утра вы забыли его. И тут вдруг накатывает тако-ое счастье…
Евгений Гришковец. ОдноврЕмЕнно
Если спросить первого встречного, любого пола и любого цвета кожи, в любом времени и в любой стране, чего он хочет от жизни, то при всём разнообразии возможных ответов их общий смысл будет сводиться к стремлению достичь недостижимое, ощутить неуловимое, добиться несбыточного, объять необъятное, получить невозможное. То есть, на первый взгляд, многое из того, о чём будет сказано, окажется вполне земным и материальным, и получить это будет вполне возможно. Но ведь это желание распространяется не на сам предмет, символизирующий какую-либо цель, а на то ощущение, которое она должна обеспечить при своём достижении. И вот тут-то случается странное: те чувства, которых мы ждём от реализации наших планов, не посетят нас. Их возникновению всегда будут препятствовать вновь открывшиеся обстоятельства, учесть которые заранее было просто невозможно.
К примеру, вы мечтаете иметь автомобиль. И до тех пор, пока его у вас нет, эта мечта вдохновляет к победам и вообще, наделяет осмысленностью ваше существование. Мечта сбылась: вы за рулём новенькой блестящей машины мчитесь по автостраде в стремлении получить, наконец, сполна, награду за все труды и мучения, эта награда – ощущение свободы, скорости, полёта, радости достигнутой цели. Что же вы чувствуете? «Что за козёл подрезал, в двигателе что-то стучит, ой, права забыл…» Ничего общего с ожидаемым, напротив, всё даже противоположно! Но это ещё куда ни шло, в конце концов, машина – всего лишь предмет материального мира. А как же душа? Искусство? Творчество? С ними что?
А здесь ещё хуже. Вы пишете роман, проливая слёзы умиления над судьбами героев. Вышиваете бисером, любуясь элегантными извивами нити. Часами просиживаете над обработкой фотошедевра, предвосхищая восторг зрителя. Работа закончена! Но по совершенно необъяснимым для вас причинам она ни на кого не производит должного впечатления. Ни. На. Ко. Го. Вежливое одобрение – это максимум, чего вам удалось добиться от тех, ради чьего восхищения вы трудились. А то ещё и критикуют – это вообще невыносимо. Блаженство духа, бывшее так близко, ускользнуло, и вы в отчаянии. Неужели не было никакого смысла жертвовать лучшим в вашей душе, стремясь к недостижимому?
Был. Был смысл. Более того, он никуда и не исчезал. Он есть и останется с вами, стоит лишь просохнуть слезам отчаяния и посмотреть вокруг. Оглянитесь: в мире полно улыбающихся людей. Только они улыбаются не потому, что достигли того, чего вы достичь не смогли. Перед ними и цели такой не стояло: восхитить вас и возрадоваться этому. Хотя они тоже шли к своей улыбке, индикатору счастья, кропотливым путём. Но путь этот даже не был иным. Вы вместе движетесь в одном поезде. Просто разница между вами в том, что вы мыслите станциями, полустанками, иногда даже вокзалами, и не замечаете того, что между ними. А они вот живут ощущением пути: любуются перелесками за окном, наслаждаются покачиванием вагона и стуком колёс, радуются движению и друг другу. И не ждут от следующей станции чудес: хотят они того или нет, очередная станция всё равно заглянет в окна в своё время, а затем пропадёт в никуда, как и все, бывшие до неё, и все, следующие после.
Самодостаточность и непринуждённость
Самодостаточность и непринуждённость
Мечта исполнилась, и вот – её не стало.
Она исчезла, словно бы и не бывало.
Что в жизнь теперь внесёт определённость?
Самодостаточность моя, непринуждённость.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: valeri simov
Название изображения: «***»
Источник изображения
Чтобы попасть в число тех счастливчиков, что в состоянии без видимых причин улыбнуться первому встречному, любого пола и возраста, в любом времени и пространстве, в ответ на вопрос, чего они хотят от жизни, достаточно понимать, что причина твоего счастья не в достижении желаемого, а в движении к этому достижению. Само по себе исполнение любой мечты без движения к ней не имеет смысла. Но это движение всегда проходит через страдание, а достижение цели – всегда выстрадано (недаром к слову «выстрадано» нет антонима). При этом именно через страдание и проявляется блаженство движения, наивысший и ни с чем не сравнимый кайф жизни. У самой жизнерадостной на свете улыбки больная спина. У самого большого счастья – седые от переживаний волосы. Просто не надо никому и никогда завидовать, чтобы дать своему счастью проявиться. Самодостаточность и непринуждённость – всё, что нужно для этого.
Случайная россыпь
Для субъекта номер два ответ на вопрос «Что есть я?» может звучать только так: «Я – тот, кто ездит на такой-то машине, живёт в таком-то доме, носит такую-то одежду». Самоидентификация возможна только через составление списка потребляемых продуктов, а трансформация – только через его изменение.
Виктор Пелевин. Generation “П”
Атрибуты и ритуалы самоидентификации наполняют существование личности смыслом, переполняют его и вымещают из него сам смысл. Никто не выйдет на улицу без штанов в психически здоровом и наркотически допустимом состоянии, поскольку адекватность поведения является для других индикатором вменяемости, и часто это единственный социальный ориентир, удерживающий общество от хаоса. Адекватность чему, собственно, требуется? Принятым в обществе условностям, пусть даже и объективно нелепым. Эти условности обязывают нас надевать на работу костюм, а не, скажем, банный халат или медвежью шкуру, расплачиваться в магазине купюрами и монетами, а не тычком кулака в нос или массажем дельтовидных мышц продавцу, сдержанно молчать в общественном транспорте, вместо того чтобы вопить песни или справлять нужду. Всё это естественно и объяснимо, поскольку лежит на поверхности и потому не требует комментариев. Другой вопрос, насколько глубоко в сущность каждого человека простираются эти условности? Есть подозрение, что настолько глубоко, что, кроме них, в структуре этой сущности ничего нет.
Человек проживает свою жизнь, ориентируясь на ценности, внушённые ему с детства, следуя правилам, навязанным ему воспитанием, совершая поступки, требующиеся от него общественно обусловленными реакциями, испытывая чувства, ассоциируемые с внушёнными ценностями. Где же он сам? В чём проявляется его личная неповторимость, индивидуальная ценность и бессмертная душа? Что бы он ни делал, что бы ни чувствовал, как бы ни мыслил, это всегда легко истолковывается его социальной ролью, как поведение пчелы объясняется потребностями роя. Каждый из нас учится, работает, ест, одевается, отдыхает, перемещается; видит, оценивает, ощущает, слышит, говорит, вкушает, страдает, наслаждается, спит; познаёт, делает выводы, забывает, вспоминает, принимает решения. И каждое из этих действий хочет казаться необходимым нам самим, на деле же исполняется лишь для того, чтобы разумная жизнь на земле продолжалась.
Более того, все действия, чувства и мысли, частично или полностью носящие творческий, созидательный характер, случаются по тем же причинам. Мы влюбляемся, рождаем и воспитываем детей, работаем в саду, строим дом, отстаиваем права, помогаем ближнему, совершаем подлости, пишем стихи и мучаемся совестью не потому, что всё это необходимо чему-то неповторимому в нас. А потому, что это ассоциирует нас с жизнью. И потому, что без этого от нас может ничего не остаться. Но проблема в том, что всё это не есть мы сами. Всё это нужно другим – для того, чтобы они подтвердили нам, что мы есть. Просто потому, что убедиться в этом самостоятельно мы не можем.
Эта ущербность трагична, она постоянно оборачивается поиском самих себя и всегда безрезультатна. Философы пытаются обосновать своё существование способностью к мышлению, но эти попытки не убедительны, поскольку не дают ответа на простой вопрос «Зачем?» Обыватели доходят до того, что порождают фразы типа: «Человек есть то, что он ест» (почему-то эту странную мысль, снижающую статус человека до уровня растения, приписывают Пифагору). Ну, а большинство из нас просто гонит от себя это очевидное противоречие, воспринимая себя этакой матрёшкой из атрибутов, под слоем которых уже невозможно рассмотреть, имеется ли внутри сердцевина или нет. В этом смысле и случайная россыпь сушёного чайного листа или обжаренных кофейных зёрен может легко предстать решением проблемы.
Случайная россыпь
Случайная россыпь
Мы похожи на чай или кофе,
Наша жизнь – на струю кипятка:
Пусть подобна она катастрофе,
Лишь для тех, кто погиб на голгофе,
Ароматна она и терпка.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: mihail medvedi
Название изображения: «*»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
Только на первый взгляд может показаться, что россыпь чаинок и кофейных зёрнышек случайна, и в этой иллюзии как раз и состоит испытание смыслом. Тому, что не окажется способен кропотливо настроить себя на восприятие жизни, она и не откроет своих тайн: им до последнего вздоха предстоит считать себя стечением случайных воздействий. Тем же, что потрудился вглядеться, откроется удивительное: в расположении мельчайших деталей изображаемого нет ни малейшей случайности: каждая чаинка, каждое зерно повёрнуто, освещено и взаиморасположено по отношению к соседним именно так, и только так, как это позволяет проявиться целостной картине. Стоит это заметить, как изображение обрастает бесчисленными подробностями – от сложенных на груди локтей до деталей одежды выражения лиц этих мистических, но совершенно гармоничных фигур. В жизни нет ничего случайного, всё и всегда складывается одно к одному во имя продолжения бесконечной истории каждого зёрнышка в величественном полотне бытия.
Вынужденный живой
Никакого толка в тебе не видно. Так всю жизнь наверху и проторчишь.
Аркадий и Борис Стругацкие. Град обреченный
Когда человек появляется на свет, его никто не спрашивает, хочет ли он быть. Наоборот, обычно все при этом присутствующие делают всё возможное для того, чтобы вновь прибывший внезапно не прекратил своего хрупкого существования. Его родители тоже не слишком задаются подобными вопросами: на счастье или на беду себе появляется их стараниями новая жизнь? Так надо. И даже на смертном же одре, если вообще такая возможность предоставляется, человек оказывается не в состоянии преодолеть привычных оценочных категорий, чтобы осмыслить пройденный путь: ну, дерево, ну, дом, ну, сына, ну и ладно. А то – и того нет. Но что же тогда есть? Чего ради, собственно, каждому человеку приходится преодолевать путь мучительных противоречий, кроме как для продолжения жизни на земле?
Универсального ответа не существует. Но зато есть множество персональных и групповых концепций, используемых в качестве ориентиров каждым человеком. Персональные ориентиры многообразны. Страх божий и подготовка к царствию вечному. Самопознание и развитие. Познание и преодоление. Любовь. Творческий экстаз. Созидание. Упоение властью. Стремление к свободе. Последовательное достижение локальных целей. Получение впечатлений. Чувственное удовлетворение. Потребление материальных удовольствий. Грёзы. Забытьё… Групповые ориентиры тоже различны. Религиозный экстаз. Мораль. Массовая культура и зрелища. Законы. Государство. Патриотизм. Пацифизм. Политика и борьба за власть. Общественная активность и борьба за материальные блага. Наука. Эзотерика. Объединения. Трудовые коллективы. Война…
Заблудиться в таком лабиринте немудрено. Слишком мощно и пёстро обрушивается на новорождённого мир. И у крошечного пищащего комочка, который счастливая мать прикладывает к груди, и который спустя несколько лет свяжет свою самоидентификацию с одним из перечисленных установлений, имеются все шансы попасть не туда, промазать, ошибиться и, в конце концов, прожить ту самую жизнь, единственной опорой которой станет слепое следование традиционным ценностям и нарочитое, панически-категоричное отрицание малейшего сомнения в правильности избранного пути. Ибо такое сомнение чревато фатальным обессмысливанием и без того достаточно бессмысленной жизни. Пусть уж идёт, как идёт, хоть так, чем совсем уж никак.
И вот шагают по улицам городов-миллионников, плетутся по задворкам периферийных трущоб, месят сельскую грязь и топчут пыль бесконечных дорог потерянные люди, избравшие в качестве ориентира заимствованный сценарий, одну из пёстрых карнавальных лент общечеловеческой круговерти, не своё, чуждое, постороннее. И маются ежедневно, гонимые будильником заскорузлых истин на ненавистную работу, общаясь с отвратительными для себя персонажами, делая то, что не приносит никакой радости, вынужденно живя. И маются еженощно, не в силах заснуть по давлением пугающей пустоты, замещающие её вселенское молчание телевизионными иллюзиями и заглушающие звон тишины в ушах алкоголем. И ищут спасения в общении с такими же, как они, потерявшимися, в дружбе ли, в семье ли, и не находящими его, бессильно скрежещущие во сне зубами от абсолютной невозможности что-либо изменить. Потому что дом, семья, работа, привычки, насиженные стены, социальный статус, смутная вера в разделённость мира на добро и зло, а главным образом, навязанные личным опытом иллюзии не пускают их, вынужденно рождённых, к свободе от себя самих.
Вынужденный живой
Вынужденный живой
Раз уж родился – так гони
навязчивую мысль:
«Я бог», «Я раб», «Я благ», «Я наг»,
«Я червь» иль «Я министр».
Кем бы тебя ни нарекли,
кем бы себя ни счёл –
Не суть, но роль, того, кто в мир
неназванным пришёл.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Enisey A.
Название изображения: «***»
Источник изображения
В этой фотоработе – редкий случай, когда отсутствие названия действительно значимо, действительно имеет смысл. Смешение полов – один из самых простых и выразительных способов социального обезличивания. Смешение чувств зрителя, вызываемое таким эпатажным способом – всего лишь крохотная щель в сплошном заборе общепринятых установлений, на которых держится общественное бытие и которыми уничтожается бытие личное. Через эту крохотную щель пробивается луч света, слепящий каждого, кто рискнёт припасть к ней, чтобы лицезреть свободу от навязанных иллюзий. Для многих такая интенсивность света будет смертельной, ибо лишит возможности ориентироваться в привычном кротовом полумраке реальной действительности. Но это единственный способ преодолеть вынужденность существования и наполнить его осознанным смыслом. Другими словами, быть свободным и счастливым может лишь тот, кто действует в соответствии со своим предназначением, а не с требованиями навязываемых ролей. Только кому-то удаётся сходу уловить это своё предназначение и заботиться лишь о том, чтобы не отступать от него, кто-то ищет его всю жизнь, преодолевая и себя, и обстоятельства, а множеству и множеству несчастных сей поиск чужд, потому что и страшен, и болезнен. Они суть вынужденно живые, и град их обречён, и участь их печальна, как участь всех мертворождённых.
Эффект структуры
Всё иллюзия. Конечно, и предыдущая фраза.
Станислав Ежи Лец
Если в дождливую погоду смотреть на уличные фонари сквозь ветки деревьев, то можно наблюдать любопытный оптический эффект – концентрические круги из мокрых ветвей вокруг источника света. Несмотря на то, что ветви расположены хаотично, в их случайном месиве волшебным образом проявляется структура. Это происходит потому, что не все ветви в своём беспорядочном множестве участвуют в формировании рисунка, а лишь те, которые в данный момент оказались повёрнуты по отношению к источнику света с одной стороны, и к глазу наблюдателя – с другой, так, что частью своей поверхности отразили свет в сторону наблюдателя. Получилось, что уличный фонарь окружён тысячей крошечных зеркал, расположенных вокруг него по линиям вложенных друг в друга окружностей, и отражения их рождают вокруг фонаря загадочный ореол. Всё это было бы не более чем очередным занимательным примером из оптики, если бы ни одна важная деталь: ветви дерева, сквозь которые мы взглянули на фонарь, являя собой гармонию, продолжают пребывать в хаосе.
Они не меняли своего положения, не выстраивались в систему, не обретали новых физических или химических свойств, с ними ничего не происходило. Они просто намокли от дождя и оказались между источником света и наблюдателем. Всё остальное произошло лишь внутри нашего глазного яблока: стечение обстоятельств в виде дождя, расположения предметов и концентрации внимания открыло нам структуру в хаосе, явную структуру там, где её явно нет. Возник эффект структуры, свойственный многим оптическим явлениям: радуге, гало, оппозиционному эффекту, и так далее – все они проявляются в виде структурированного пространства только из определённых позиций и при определённом стечении обстоятельств. И в этот момент окружающий мир становится объяснимым.
Точнее, не становится, а начинает казаться. Ведь с миром, как и с ветвями мокрого дерева, в этот момент ничего не происходит. Нечто происходит не с миром, а с нашим восприятием. И вот мы уже убеждены, что вселенная организована по воле высшего авторитета, развивается по направлению к поставленной цели, и наше место в ней определено этим авторитетом и наделено смыслом. Ведь мы видели это собственными глазами! Это может быть религиозная практика, эзотерический опыт, экстрасенсорные явления, а чаще – обычные совпадения – и вот мы уже руку на отсечение готовы отдать, доказывая с пеной у рта и себе самим, и окружающим, что всё в этом мире не просто так, что всё вокруг организовано разумной силой и стремится к высшему смыслу. Ведь об этом говорит нам наш личный опыт! Напрасно.
Мы забываем, что дерево не изменялось. И даже если деревьев будет бесчисленное множество, что в миллиард раз усилит хаос трепещущих на ветру миллиардов их листьев, и если вы сядете в самолет и подниметесь над этой неисчислимой массой крошечных зеркалец, и окажетесь между лесом и солнцем, и бросите взгляд на лес, то вы увидите в его хаосе столь совершенную структуру, что рука сама потянется за фотоаппаратом, а будущие зрители вашей фотографии будут восхищаться схваченным эффектом, а кто-то из них возьмёт да и выведет из этого наблюдения странную мысль: структуры не существует, и смысла нет, просто всё зависит от расположения источника света.
Эффект структуры
Эффект структуры
Есть тайный замысел в случайности любой.
Он часто именуется судьбой.
А если смысла вы не видите пока –
Пофантазируйте. Он там наверняка.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Борис Босарев
Название изображения: «Русский лес»
Источник изображения
Эффект структуры – не просто оптическое явление. Эта фотография – всего лишь иллюстрация к философскому обобщению. Заметьте: грибники, которые сейчас бродят внизу среди берёз, никогда не догадаются, как выглядит беспорядочная мешанина крон, окружающая их, из пролетающего над ними самолёта. Да и крон-то они не видят: перед глазами у них трава, палые листья и вожделенные шляпки. И так во всём: пока люди рыскают по лесу в поисках добычи, кого-то на пролетающем над ними самолёте осеняет очередное божественное откровение, и следующие две тысячи лет грибники пытаются объяснить друг другу, что же он видел.
Хомоцентрическая система
Всё во имя человека, всё для блага человека!
Советский лозунг
Коммунизм какое-то время маячил перед человечеством на горизонте и уже казался реальным, но так и остался сказкой. Не дотянули. Слишком слаба оказалась сущность человеческая, что называется, на передок. Всё ей хлеба и зрелищ подавай, да так, чтоб ничего за это не надо было делать. И до того сильно жаждет человек халявы, что готов ради неё и унизиться, и претерпеть, и поработиться, и душу продать. До того она ему сладкой кажется, что о цене, за неё уплачиваемой, он уже как-то и не задумывается. И оказывается та цена сплошь и рядом куда больше тех благ, что за неё приобретаются. Много больше, многократно, на много порядков, и вообще несравнимо больше. При таком соотношении, естественно, найдутся и те, кто будет понукать и выдаивать тех, кто понукаем и выдаиваем рад быть. И уж эти-то всё сделают ради того, чтобы и хлеба, и зрелищ халявных у быдла было ровно настолько, чтобы ценить тот хлеб и те зрелища, и бороться за них, и принимать их за благо, и жизнь свою жалкую мерить количеством хлеба и зрелищ, себе позволяемых за всё, что претерпевается.
Незадолго до коммунизма была у человека культура, до культуры – религия, перед религией – таинства, культы, идолища, а перед тем – дубина, меч, камень. Всегда была эта пресловутая карлмарксова дисциплинирующая «надстройка», и в чистом виде, и в разных сочетаниях. Но пришла мечта о коммунизме, и подточила она вековую общественную непримиримость, нарядила жестокую классовость в шутовские демократические и толерантные одежды. Хлеба и зрелищ – для всех, даром! – столько стало, что уж и не перевариваются. Дурную шутку сыграла мечта о всеобщих справедливости и благоденствии, чуть было не ставшая реальностью, со всем человечеством: попал человек в центр мира, да и застрял там. Это называется секуляризованным антропоцентризмом, когда в центре бытия оказывается его величество человек – во всей своей бессмысленности, бесцельности, воинствующей простоте, слабый на передок, почитающий хлеб и зрелища смыслом жизни, а их количество – мерой всему. Человек без религии, нравственности, морали, знаний, культуры, опыта, мыслительных навыков, чувства прекрасного, ответственности, свободы, смысла, без страха и совести – словом, человек без царя в голове.
И всё в этом мире закрутилось вокруг этого – такого! – человека. Всё, что ни делается – делается для его удовольствия, хрюкающей радости, повизгивающего блаженства. Чтобы было ему и тепло, и сытно, и вкусно, и занимательно, и приятно, и не страшно, и чтоб ни о чём не надо было думать… Хорош ли этот мир? Хорош. Прекрасен ли? Прекрасен! Чем же он так хорош и так прекрасен? А тем он хорош и прекрасен, что завершён. Тем, что совершенен. Совершенен, как всё завершённое. Завершён, как всякое совершенство. Никогда ещё человечество не было столь единым в избранной системе ценностей, столь слаженно действующим и столь замкнутым на себя. Наконец-то вызрел в недрах цивилизации её венец – совершенный потребитель. Система эта самодостаточна и выходов вовне – ни в пространстве, ни во времени – не имеет. Вот что такое совершенство: устойчивая, стабильная хомоцентрическая система.
Хомоцентрическая система
Хомоцентрическая система
Мир совершенен и завершён:
Вокруг тебя вращается
Калейдоскопом. А жизнь – лишь сон,
Который теперь не кончается.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Olevka
Название изображения: «Фотография о том, как Сергей Семенов смотрит на Манхеттен из окна отеля Миллениум»
Источник изображения
Блистательный Манхеттен – самый символичный пейзаж, который только можно было придумать для выражения этой идеи. Он, и правда, великолепен. Его геометрическая красота сворачивается вместе с самим пространством и временем вокруг стеклянного ячеистого шара. В окнах-ячейках – центры миров, и каждый из них – главный. Вот центр шара – это уютная комната с ложем и трапезой. Вот центр комнаты – это её владелец. Человек стоит у окна и ненасытно поглощает, впитывает в себя всю красоту мира. И в руках у него – геометрический и смысловой центр композиции – бокал с алкоголем, как символ того самого хлеба, что насыщает плоть, и тех самых зрелищ, что пресыщают все пять органов чувств. Блаженная истома разливается по геометрическому совершенству кадра, в центре которого не могло быть больше ничего, кроме этого всепоглощающего и всё объясняющего символа. Красота и совершенство. Законченность мира. Безнадёжность.
Навязчивое беспокойство
Обречённые. Несчастные обречённые. Правда, они не знают, что они несчастные.
Аркадий и Борис Стругацкие. Беспокойство
Беспокойство свойственно всем, и хоть его причисляют к страданиям, не всем оно вредит. Во-первых, потому что вызывается разными причинами, а во-вторых, потому что, независимо от характера, протекает примерно одинаково. Беспокойство за будущее или из-за прошлого. Беспокойство за себя, за близких или за судьбы отечества. Беспокойство за состоятельность, соответствие, защищённость. За здоровье, из-за денег, от страха наказания, катастрофы, судьбы. Неспокойная совесть, тяготы сомнений, переживание несправедливости, негодование, вызванное негодяями. Работа, пища, воздух, любовь, замкнутое пространство, неадекватность, публичные действия, божья кара, смысл жизни, чувство голода, боль, поражение, победа, предчувствия, вещие сны, мнительность, подозрения… И так далее, и так далее, причины у каждого свои, имя им легион.
А вот протекает это ощущение у всех идентично: оно как камушек в обуви – непонятно, откуда берётся, но не позволяет спокойно шагать. Приходится останавливаться, разуваться, вытряхивать помеху, часто даже не успевая заметить, что это было, обуваться, проверять, помогло ли, на первом осторожном шаге. Бывает, что через несколько шагов проблема возвращается, и тогда приходится разбираться с нею основательнее.
Но иногда беспокойство не проходит, становится навязчивым. Вызванное разными причинами, оно преследует, и отвязаться от него не получается, поскольку причины эти неведомы. Вот тогда-то и начинается настоящая мука, от которой иной на стенку лезет, другой спивается, прочие же вымещают злобу друг на друге. Но ничего из этого не помогает, и каждый камушек в ботинке бойко прирастает новыми помехами, и вот уже вокруг, прихрамывая, передвигаются люди, почти не способные к прямохождению, и звон в ушах стоит от их материализовавшихся писклявых, жужжащих переживаний, роем кружащихся вокруг головы каждого.
Навязчивое беспокойство
Навязчивое беспокойство
Зуд, жужжащий в мыслях, нелегко унять:
Мухами тревоги вьются между нами.
Волосы не вырвать, кожу не содрать,
Не забраться в череп голыми руками!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Xenia Garcia
Название изображения: «»Злые мысли» по мотивам Анни Шмидт»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
Если не принимать во внимание психиатрическую патологию, то непрекращающаяся обеспокоенность оказывается движителем жизни: никто б с места не двинулся, не зуди у него над ухом какая-нибудь тревога. Как и всякий дискомфорт, беспокойство понуждает нас отрывать зад от стула и покидать насиженное. Поэтому горе тем, у кого всё хорошо: на вопрос о делах так отвечают лишь те, кто жаждет сочувствия. Боле того, если вам не о чем тревожиться, приоткройте занавеску и бросьте взгляд за окно: нужно срочно проверить, не наступил ли индивидуальный конец света. Но с другой стороны – как отвратительны эти мухи и как безнадёжно заломлены руки, вцепившиеся в бесполезно пробивающуюся седину, как истощены члены и как сверлит взгляд, упрёком брошенный в объектив! Неужели мы обречены? Отнюдь. Насекомых необходимо отвлечь какой-нибудь медовою плюшкой творческого акта, направить их беспорядочную энергию в созидательное русло, а самому тем временем тихонько улизнуть. В таких делах важна перезагрузка, это лучший способ не завязнуть в беспокойстве.
Подъёмная сила
Взлёт возможен только в том случае, если подъёмная сила больше веса взлетающего объекта.
Википедия
Какой странной оказалась бы жизнь, если бы воздух стал средой нашего обитания. Достаточно уже одного того, что вместо двухмерного движения в пределах единственной плоскости по поверхности земли перед нами открылась бы трёхмерная безграничность: разница невероятна. Только представьте себе: вот вы стоите, уперев руки в бока, обозреваете горизонт, оцениваете намётанным взглядом направление и силу ветра, плотность облачности, температуру и влажность воздуха. Прикидываете траекторию взлёта. Взбадриваете себя подпрыгиванием или хлопаньем в ладоши. Начинаете разгоняться. Сначала медленно, потом всё быстрее, наращивая темп движения до ощутимой скорости, когда ветер свистит в ушах и звуки окружающего мира скрадываются, пока не повернёшь голову набок, как на велосипеде. Мышцы пружинисто и слаженно толкают вас вперёд.
Набрав достаточную скорость, выбрасываете в стороны руки: никаких крыльев у вас нет, они не нужны. Сила движения захватывает вас, с выбрасыванием рук она сосредотачивается в груди и на кончиках пальцев невидимыми, но мощными энергетическими сгустками. Вы ощущаете, как нарастает подъёмная сила, и тело становится легче. Напрягаете волю и сосредотачиваетесь на возрастающей вертикальной тяге. И вдруг носки обуви в последний раз чиркают по асфальту, ноги по инерции делают несколько круговых движений в воздухе и вытягиваются, спина распрямляется. Вы оторвались от земли! Плавно набираете высоту, лететь всё легче: вынужденная сосредоточенность взлёта проходит, вы ослабляете напряжение воли. Вы воспарили над лентой удаляющейся дороги. Невероятная ширь раздвигается вокруг разбегающейся окружностью горизонта, который тут же теряется и тает в зыбкой воздушной дымке. Прохладные струи плотного высотного ветра струятся по рукам и ногам. Вы поворачиваете голову и полной грудью вдыхаете свободу. Вы летите. И это так естественно, так просто, и нет ничего, кроме вашего парящего тела, блаженства бесконечной свободы и радости поющего сердца.
Посмотрите вниз: цветущая земля раскинулась далеко внизу, она прекрасна, как может быть прекрасна земля лишь с высоты вашего полёта. Ещё совсем недавно, пока вы находились там, внизу, её блага, плоды и тепло казались вам единственным и необходимым, из чего только и может состоять жизнь. Теперь же, когда у вас нет ничего лишнего, вдруг стало понятно, что никакие земные радости не могут сравниться с тем, что вы ощущаете сейчас. Вы парите над землёю и не променяете это чувство полёта ни на что земное. К чему нужны тёмные сырые норы с кладовыми какого-то барахла, не имеющего к вам никакого отношения, если теперь всё небо принадлежит вам? Зачем война за тёплую жижу приземлённого, если вы в силах мчаться по воздуху, куда хотите, одной лишь силой своей воли? Вы оставляете груды чуждого хлама без всякого сожаления и устремляетесь навстречу ветру, солнцу и красоте…
Подъёмная сила
Подъёмная сила
Летать легко, здесь нет секрета:
Достаточно не брать в полёт
Ни одного из тех предметов,
Что подниматься не даёт.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: TTargiTTay
Название изображения: «А у нас тут люди летают…»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
В скорбном и бестолковом копошении червей, которое многие из нас принимают за объективную узаконенность существования, полёту места нет. Мы ежедневно вступаем в битву за всё, что кажется нам жизненно необходимым, и неизбежно проигрываем её, преумножая страдание, поскольку предметы нашего вожделения в действительности нам не нужны, а когда становятся нашими, то владение ими оказывается условно и преходяще. Но, тем не менее, возможность для разбега есть у каждого. Хоть взлётная полоса обычно и завалена мусором, она существует, и кое-кому удаётся-таки ею воспользоваться. Сделать это просто: чтобы взлететь, достаточно стать творцом. Просто потому, что радость созидания и есть то самое чувство полёта, то ощущение свободы, описанное выше. Оно посещает автора на протяжении всего акта творения и достигает пика в момент его завершения. Оно питается той самой энергией, что нарастает во время разбега и толкает ввысь, как только человек отрешается от суеты. Блаженство творческого экстаза несравнимо ни с какими земными благами. И даже в ту секунду, когда пишутся эти строки, оно обуревает их автора и возносит всё его существо к неземному. Сейчас оно пройдёт. Но сила его в том, что его невозможно отнять, ибо оно множится, лишь будучи даримым. И оно обязательно повторится вновь, и будет повторяться всегда и у каждого, кто только этого захочет. Это и есть секрет подъёмной силы нашего существования, настолько простой и ясный, что и говорить о нём невозможно, а можно лишь воспевать и радоваться.