Ничего примитивного
И понял я, что здесь вопят от боли
Ничтожные, которых не возьмут
Ни бог, ни супостаты божьей воли.
.
Если окинуть взглядом художественные тенденции ушедшего столетия – а сделать это можно, например, посетив Третьяковскую галерею на Крымском Валу в Москве – то волосы на макушке восстанут. Тлен XX века смердит разрушением, дисгармонией, смертью. Львиная доля созданного пропитана апокалипсической безысходностью, столь мрачной, что костры самого дремучего Средневековья по сравнению с нею – бирюльки. Безусловно, это объяснимо: каким же ещё могло быть настроение творцов, засвидетельствовавших доселе неслыханный в истории океан насильственной смерти десятков, а то и сотен миллионов себе подобных? Творить в атмосфере такого адского горения – значит нести своим творчеством бремя этого свидетельства, значит под тяжестью его и сгинуть.
Но если зерно творения в сей страшный век таково, то как понять метаморфозу с его оболочкой? Что произошло с формой, в которой выражена эта боль? Куда подевалось мастерство, внедряющееся в сознание зрителя сопричастностью? Почему всё, созданное этими бесчисленными абстракционистами, примитивистами, минималистами etc., прежде всего, шокирующее плоско, безжизненно, глупо – и только потому уже – страшно? Что заставляло их сознательно отказываться от непревзойдённой мощи мастерства в пользу откровенных каракулей? Ведь если бы не произошло разрушения формы, быть может, искусство живописи не растеряло бы силу и уберегло бы своих зрителей от насилия? Но разве можно сравнивать мощь эстетического воздействия Рембранта («Возвращение блудного сына», например) с впечатлением, которое производит отвратительная мазня Малевича, какими бы целями ни руководствовался последний?
Казимир Малевич. Пейзаж с пятью домами. 1928-32. Холст, масло.
Секрет в том, что стремление к художественному совершенству формы исключает всякую возможность вмешательства постороннего в происходящее на полотне: такую работу невозможно дополнить или усовершенствовать. А творения безобразников XX века, как правило, восполнимы: большинству работ авангардного толка можно подрисовать усы, геометрическую фигуру, просто мазнуть краской – принципиальных изменений не произойдёт: мусор останется мусором. И переполненность подобным хламом большинства музеев современного искусства имеет право на жизнь только в качестве свидетельства апокалипсичности ушедшей, хочется надеяться, эпохи.
Однако предметный минимализм изображаемого ничуть не умаляет своей значимости на основании вышесказанного. Было бы забавно себе представить, к примеру, попытку авангардиста изобразить доску с перилами на фоне ничего не содержащего горизонта. Это будет чертёж, схема, символ: «Посмотрите на этот жёлтый прямоугольник, художник подразумевал под ним луч света». Картина, требующая подобных комментариев, не достойна внимания зрителей. Тем не менее, поставленная художественная задача может быть блестяще решена классическими средствами: сочетанием цветов, переходом полутонов, игрой теней. Причём, сделать это можно так, что зритель будет вдохновлён увиденным, пленён своими догадками и очарован перспективами, открывающимися его воображению. В этой доске с перилами на фоне пустого горизонта, в действительности, нет ничего примитивного.
Ничего примитивного
Ничего примитивного
На этих ступенях никто не стоит.
Но словно сквозь тьму поколений
Тревога с картины наружу сквозит:
Тревожат ступени. Как нас удивит,
Что нет на картине ступеней!
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Colour minimalismus, Study#1»
Бежевость неокрашенного дерева перил, освещённая низким солнцем, на фоне лилово-серой водяной плоскости обращается золотом. Тепло горизонта разделяет прохладу небесной и водной стихий. Фактура камня на переднем плане оживлена косыми лучами. Тончайшие цветовые переходы рождают гармонию. Лестница, которой действительно нет на полотне, рисуется воображением с той же интенсивностью, с какой деревянное золото проникает в сознание через глаза. Представляемое овеществляется мастерством реализации. Тайна притягательности этой работы в том, что она создана во имя домысливания построенной ею реальности. При кажущейся простоте в ней нет ничего примитивного. Её нечем дополнить, кроме собственного воображения: она совершенна.
Кремль – маленький!
– Да ведь он голый!
(замечание глупого мальчика)
Ганс Христиан Андерсен.
Новое платье короля
– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви
Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания . Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.
Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».
Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.
Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.
Кремль – маленький!
Кремль – маленький!
Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.
Это не макето
Лицом к лицу лица не увидать.
Большое видится на расстоянье.
До чего же ясным представляется мир,
увиденный из темницы!
.
У страсти к минимализму уши растут из детства. Будучи ребёнком, человек не в силах овладеть окружающим миром. Но познавать его как-то надо! Поэтому дети берут в руки куклу, машинку, солдатиков, забираются в песочницу и лепят там «пирожки», строят макеты крепостей и дорог, рисуют увиденное и играют, воображая себя взрослыми, а гору диванных подушек воспринимая «домиком». Проходит время, и юные создания постепенно овладевают рычагами воздействия на обстановку. Кто-то учится манипулировать сначала родителями, а потом и другими людьми, кто-то самоутверждается в агрессии, кому-то открываются таинства кнута и пряника, но почти все выносят из детства моделирование – как образ мышления, как способ постижения взаимосвязей между событиями и явлениями.
Эта привычка к моделированию проявляется в бесконечно разнообразных формах. Обывательское навешивание ярлыков – всего лишь следующая из неё форма схематизации. Поиск математических закономерностей, да и вообще, любые научные изыскания – то же выстраивание макетов, свойственное утилитарному мышлению. И даже художественные сюжеты, классификация культурных явлений, психологическое тестирование, институт жизненных ценностей, религиозные чувства, патриотизм, отношение к деньгам – всё это, в какой-то степени, плоды моделирования, схематизации, упрощения. Не говоря уже о том, что многим удаётся сохранить эту привычку, вынесенную из детства, в буквальных формах. Это и коллекционирование, и конструирование моделей техники, а также изобретательство, педагогика и программирование, писательство, журналистика и веб-мастеринг, профессиональные занятия картографией, архитектурой и дизайном и, наконец, пристрастие к фотографированию, рисованию и скульптуре. В основе всех этих занятий лежит стремление к построению моделей – уменьшенных копий реального мира.
Но в чём отличие модели от реальности? Ведь грань между ними не то что тонка, а в общем-то, едва различима. Мир моделирования на каждом шагу натыкается на совершенно реальные последствия своей активности. Когда военные стратеги размашистым жестом наносят стрелки на карту – они играют, не отдавая себе отчёта в реальных масштабах моделирования. Недаром военная наука оперирует понятием «театр военных действий» – если б не было этой дистанции от реальности, то любой военнослужащий немедленно покончил бы с собой, не вынеся гнёта своих деяний. То же самое происходит и в других сферах моделирования, только не столь буквально и трагично.
И вот, когда перед взором наблюдателя разворачивается масштабные картины бытия, он в состоянии осознать их только потому, что воспринимает их, обобщая; потому что видит в любом явлении лишь его модель, не вникая в бесчисленные детали. Это даёт возможность любоваться звёздным небом, водить машину, рассуждать о добре и зле, принимать решения. Благодаря моделированию мы смотрим в глаза реальности, потихоньку твердя себе, что всё это не на самом деле, а понарошку, и ничего уж такого страшного ни в чём, что делается вокруг, нет. Но всё это до поры: ведь те, кто с детства освоил тонкости манипулирования, знают, что можно заставить другого сделать что угодно, если только избрать нужную модель в определённой ситуации. Тут хорошо бы вовремя вспомнить, что жизнь не игра, да только вот привычка к моделированию застит глаза, и потому удары судьбы кажутся незаслуженно тяжёлыми.
Это не макето
Это не макето
Случилось то, свершилось это –
Весь мир давно с ума сошёл!
Забудь, сочти тот мир макетом:
Быть манекеном – хорошо…
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Города "Барби сайз"»
На этой фотографии – не макет. Это реальный городской пейзаж, посредством особой художественной обработки обращённый в макет. Понять, как это сделано, важно для того, чтобы научиться не ходить на поводу у детской привычки к моделированию. А ведь технология «игрушечности» не так загадочна, как это может показаться на первый взгляд: просто фокусное расстояние здесь кардинально сужено посредством размытия всего, что находится вне искусственного фокуса. Таким образом, на снимок накладывается тот самый фильтр, с помощью которого мы дистанцируемся от реальности: вглядываясь в детали микроскопического макета, мы совершенно упускаем из виду всё, находящееся за пределами точки нашего внимания. В отличие от масштабного пейзажа, где фокус размыт, что позволяет нам заметить гораздо большее. Поэтому, включаясь в калейдоскоп условностей этого мира, хорошо бы время от времени повторять себе: это не макето.
Сквозь отчаяние
Безвыходных ситуаций не бывает.
(народная мудрость)
…А жизнь-то налаживается!
(из анекдота)
Надежда и отчаяние идут по жизни рука об руку: сменяют друг друга, как сторожа, а ведь они антиподы. Надежда питает волю, даёт силы и вдохновляет к преодолению отчаяния. Отчаяние окрашено в погребальные тона, осуждается окружающими и убивает надежду. Следуя друг за другом, словно день за ночью, как солнце за луной, будто свет и тьма, они наделяют сердцебиение ритмом свежести, чем и дают жизнь друг другу. Не будь отчаяния, не знать бы нам надежды, как и наоборот. Казалось бы: вот равновесие, и пусть воспрянут отчаявшиеся и впадут в уныние вознадеявшиеся. Не тут-то было. Оба эти чувства не имеют степени: никто не в состоянии «немного надеяться» или «слегка отчаяться», ибо сквозь эти обременения в душу проистекает абсолют. А это значит, что если уж надеяться, то без оглядки, но если и отчаиваться – то всем существом. В минуты истинного отчаяния и настоящей надежды сомнения недоступны. Однако каждое из этих состояний содержит в себе зерно неизбежного угасания. Оно проявляется в том, что в любом отчаянии есть своя прелесть, а в каждой надежде – своё уродство. Уловить эти оттенки – задача каждого художника. Выразить их – в состоянии изобразительное искусство.
Жизнь человеческая трагична, ибо изначально конечна и освящена противоборством неизбежному. Поэтому прямолинейные противопоставления в ней имеют такую силу, несмотря на то, что максимализм чёрно-белого восприятия проходит с возрастом. Добро противопоставляется злу, жизнь – смерти, хорошая погода – плохой, успех – неудаче, богатство – бедности, этичное – бессовестному, здоровье – болезни. Ничто из перечисленного никому не свойственно в абсолютной степени, ибо это всего лишь отвлечённые категории, которыми приходится оперировать в бесконечных понятийных ориентирах. И только отчаяние и надежда – вечные и чистые спутники бытия – проистекают из самой трагичности жизни. Они – как ветер в парусах заблудившейся бригантины: он либо есть, либо его нет, и это означает всего лишь возможность одоления страдания либо её отсутствие. Но в том-то и беда, что само страдание остаётся всегда, независимо от того, дует ли ветер.
Так что когда бригантина садится на мель, и смысл в ветре теряется, не следует забывать, что накатившая безысходность по сути ничего не меняет: это всего лишь отчаяние сменило надежду в безвыходной ситуации. А трагедия бытия осталась, как и была – с ней не произошло ничего, поскольку с ней никогда ничего не происходит, покуда её есть, кому ощущать. А тот, кто погружён в жизнь, не может быть глух к её проявлениям, и в этом, возможно, отыщет своё спасение. Ведь волны продолжают бить о борт корабля, и чайки кричат, насмехаясь, и ветер всё так же щекочет ноздри просолённой гнильцой, и переломанные кости матросов так добросовестно ноют, и всё так же истошно сверчат перепуганные корабельные крысы. Над всем этим величаво владычествует солнце, которому-то уж точно всё равно, был ли смысл в ветре.
Сквозь отчаяние
Сквозь отчаяние
Когда врачи загадочно молчат
И с родственником шепчутся за дверью,
Оставь надежду, будь отчаянью рад:
Мы все умрём, хоть прежде ты не верил.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Корабль призрак 3»
Главное отличие отчаяния от надежды в том, что первое имеет дело с определённостью, второе же – с вероятием. Но говорят, что тем, кто хочет рассмешить Бога, следует рассказать ему о своих планах. То есть, определённости действительно не существует, и думать обратное, значит – доверяться куцым познаниям научности, не умеющим объяснить ни добра и зла, ни смысла жизни. Мы живём самой непредсказуемостью, и потому, оказавшись на безвыходной мели, куда вернее будет восхититься мрачным величием катастрофы, нежели предаться заламыванию рук, посыпанию головы пеплом или битью лбом о стену. Глядишь, в творческом плоде этого восхищения и реализуется смысл путешествия, оборвавшегося так внезапно и трагически.
Покой и спокойствие
Покой нам только снится…
На смертном одре:
«…А пить-то и не хочется…»
(из анекдота)
Жизнь даёт не так много поводов задуматься о том, зачем она нужна. А если и даёт, то поводы эти, как правило, печальны. Осознавая, что возможности узнать, чего же мы хотим на самом деле, скупы и безотрадны, многие воздевают руки к небесам и с пафосом требуют оставить себя в покое. Что значит – не перегружать излишними печалями, заботами, трудами и ответственностью. Они жаждут уединения, но не одиночества. Стремятся к тишине, но не безмолвию. Ищут глубины, но не бездны. Хотят определённости, но не безысходности. А чтобы получить всё это, необходимо понять, как этого достичь. Но понимание возможно лишь в покое, а не в движении. И потому стремление к тихой гавани, изолированной от житейской суеты, создаёт иллюзию того, что разрешение всех вопросов таится за стенкой, в соседней комнате, и надо лишь войти туда и взять себе то, что там лежит. В минуту, когда такие беспредметные мечтания вдруг реализуются, человек переступает порог заветной комнаты и, получая долгожданный покой, сталкивается с тем, чего меньше всего ожидал: со всепоглощающей внутренней пустотой. Столь плотной и осязаемой, что она парализует волю ко всякой мысли и действию. В страхе человек захлопывает дверь, спешно погружается в дела и предпочитает уже больше никогда не возвращаться мыслями к этому страшному месту.
Всё это происходит потому, что никто не делает различия между формой, в которой выражено стремление к самосознанию, и содержанием этого стремления. Воззвание к небесам и к окружающим «Оставьте меня в покое!» поражает своей буквальностью, не оставляя возможности почувствовать, что между покоем и спокойствием пролегает пропасть, преодоление которой и есть одна из жизненных задач любого человека. Ведь покой – всего лишь претензия к внешним обстоятельствам, повлиять на которые подчас невозможно. А спокойствие – способность ясно мыслить и чувствовать вопреки любым обстоятельствам. Вот именно этой способности и не хватает каждому, кто требует оставить себя в покое. Выбитые из колеи борьбой за навязанные извне цели, люди обнаруживают себя потерянными в собственной пустоте, и с этих пор предпочитают забытьё размышлению, иллюзию – пониманию, а покой – спокойствию.
Покой и спокойствие
Покой и спокойствие
Мечтой о покое над гладью морскою
Любой усыплён, как спокойной волною.
Нам снится спокойствие, словно с покоем
Спокойствие быть перестанет мечтою.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «*»
Не стоит забывать, что мечта о покое порождается стремлением бежать от беспокойства. Но в действительности противовесом беспокойству всегда было спокойствие, а не покой. Тем, кто этого не понимает, грозит жестокое разочарование. Можно всю жизнь положить на то, чтобы однажды оказаться в шезлонге на берегу собственного острова, с тем, чтобы провожать закат с коктейлем в руке. Но когда такой момент настанет, будет очень обидно поперхнуться приторной жижей от внезапного осознания: всё, чем пожертвовано ради этого момента, и было твоей настоящей жизнью. А эта парная благодать вокруг – всего лишь картинка из маминого журнала, когда-то случайно запавшая в память и отравившая собой всю эту бесполезную и теперь уже никому не нужную жизнь.
Митохондриальная Ева
Сын, мною порождённый, всечасно ждёт меня, а если я не приду, он перестанет быть.
. .
Есть некая таинственная связь между вопросом о смысле жизни и библейскими намёками на одиночество Бога. К первому относятся не только терзания о бренности существования и недоумение из области «За что мне это?», но и парадоксы восприятия пространства и времени, и подвижничество, и экстрим, и наркотическая бездна, и революции, а также обычные стяжательство, излишества и подлость – человек просто не знает, на что употребить себя. Из разряда второго – не только легенда о сотворении мира и недвусмысленный мотив Господа, побудивший его к сотворению Евы (дабы уберечь Адама от одиночества), но и самая загадочная фраза всех времён и народов «Вначале было слово», и довольно странные представления о райских кущах и досуге Всевышнего, внемлющего хвалам ангелов и праведников в свой адрес, и удивительный повод для изгнания первых людей из райского сада, согрешивших познанием. Эта связь проявляется в том, что, отправляясь разгадывать секреты бытия в противоположные стороны – вовне или внутрь себя – ищущие человеческие умы всё равно встречаются в запредельном, на обратной стороне сферы, не видимой глазу, там, где люди ходят вверх ногами.
Представить себя бессмертным, обречённым на вечность, также невозможно, как осознать свою абсолютную конечность. Мозг пасует пред такой перспективой. Представить себя всемогущим Богом, не имеющим ни одного неудовлетворённого желания? Не наделённым возможностью хотеть и в вечности пребывающим под гимны в свою честь? Или вообразить себя слоняющимся по райским садам без всякой возможности к чему-то стремиться – в награду за праведную, и навсегда уже недоступную земную жизнь? Что бы вы сделали на месте Всемогущего, чтобы от такой безысходности не уничтожить самого себя? Выход только один: создать Другого по образу и подобию своему, открыть ему познание добра и зла и наделить его свободой выбора между тем и другим. Только при таких условиях с Другим возможно общение, с порождаемыми этим общением разочарованием и надеждою, единением и непримиримостью, обидами и прощением, открытиями и размышлениями, – с любовью и ненавистью, наконец. И в том общении – единственное спасение от приторной райской медоточивости и пресной бессмысленности собственного всемогущества.
А после сотворения из этих соображений собеседника, Господа встретила и первая неожиданность – первая в череде грядущей бесконечности неожиданностей, к которой Он подспудно и стремился. Эта неожиданность состояла в том, что общения с Адамом не вышло, ибо человек был сотворён во имя общения, а Бог – не был, ибо человек ещё не ведал ни добра, ни зла, а невинным Богу был неинтересен, как неинтересны были в постоянстве своём ангелы. И, принимая на себя роль зрителя начавшегося спектакля и вершителя судеб, Господь создал человеку пару – из ребра адамова вышла Ева, с тем чтобы скрасить человеку одиночество, вместе пасть с ним во грехе познания и вместе пойти через тернии в вечном стремлении к недостижимому совершенству. К тому совершенству, от которого бежал Господь, сотворив себе собеседника. И от которого убережёт Он и человека, отныне и присно.
Вот почему нераскрываема загадка смысла жизни, вот почему мозг пасует перед её пониманием! Потому только, что это уравнение не имеет решения, ибо решение не распространяется за пределы процесса его обдумывания. Смысл жизни – в стремлении к заведомо недостижимому совершенству, достижение которого аннулировало бы её смысл. Вот почему от открытия , породнившей всех женщин на планете, так веет умиротворением страждущих: кажется, роль Евы, как прародительницы рода человеческого, не исчерпывается одним лишь плодом познания. Ева – замок в той двери, за которой ведётся игра в несовершенство Бога, и ключ к которому Всевышний так искусно выточил в виде своего несостоявшегося собеседника.
Митохондриальная Ева
Митохондриальная Ева
Сто сорок тысяч лет назад она жила на свете,
И у детей её детей с тех пор рождались дети.
Пусть кто-то в небеса глядит, а кто-то землю роет,
Она одна нас всех роднит – и трусов, и героев.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «В парке Триасового периода»
Бог обрёл смысл своего существования, только лишив себя всемогущества, ведь смысл – это единственное, чего ему недоставало прежде. И этим же Он отнял смысл у творения своего: дав нам возможность преподносить Ему сюрпризы, он обрёк нас на вечное и неизбывное стремление к всемогуществу, которое всегда будет для человека бесконечной дорогой к совершенству, недостижимым горизонтом ограничивающему собой круг познания. У нас есть цель, и её смысл – в движении к цели. Благодаря чему и у Бога теперь есть смысл: победив своё одиночество и отказавшись от всемогущества, Он стал участником игры в Своё несовершенство, зрителем и режиссёром спектакля по имени Жизнь. Вот почему, оказывается, мы с Ним нужны друг другу.
Эффект присутствия
“Я есть” означает “меня не было”, “меня могло не быть”, “меня может не быть”, “меня не будет”.
Некоторым художественным изображениям свойственен эффект присутствия. Они способны настолько завладеть воображением зрителя, что его буквально засасывает в картину, он отождествляет себя с изображённым на ней, вживается в увиденное, ощущает себя в обстановке, созданной волей и мастерством художника. Для достижения этого эффекта используются разные приёмы. Их выбор зависит от того, в каком жанре выполнена работа и на какую аудиторию рассчитана. Но часто они используются неосознанно, в силу того, что художник сам погружается в своё творение, сживаясь с ним. А иногда зритель парализуется и картиной, в которой нет никаких видимых зацепок для воображения – просто потому, что изображение попало в резонанс его состоянию, мироощущению, размышлениям, или ужалило уколом ассоциативной памяти. Так или иначе, временами случается, что зрители населяют полотно самими собой, и оттого с такою картиной творится неладное: она уже сама, в свою очередь, словно покидает обрамлённую плоскость статичности и скальпелем внедряется в подкорку. Потом всем уже кажется, что иначе и быть не могло.
Возвращаясь к приёмам, вызывающим эффект присутствия, обратимся к пейзажу – этому вечному и красноречивейшему из жанров изобразительного искусства. Благодаря фотографии пейзажная сокровищница наполнена бесчисленными видами дивных уголков, приятных местечек и уютных видов. Некоторые из них особенно хороши тем, что так и манят оказаться среди всей своей красоты и впитать её в себя, став её частью. Смотришь на них – и слышится шум воды, шелест ветра, крики птиц, ощущаются запахи и отдохновение прохлады. За счёт чего это происходит? Безусловно, тут не обходится без чисто изобразительного мастерства автора, способного заставить словно бы трепетать каждую травинку в олицетворение реальности изображаемого. Но мало этого: художник должен дать зрителю увидеть самого себя, зрителя, на полотне. Как? Да очень просто!
Преподносить пейзаж необходимо лишь в том ракурсе, в котором любой, находись он по ту сторону холста, самолично мог бы любоваться окружающим миром. Таким ярким объединяющим жестом художника может послужить любой предмет из окружающей зрителей реальности, приглашающе помещённый в картину. Тем самым налаживается связь между воображаемым и действительным, и картина заявляет свои права на присутствие в этом мире. Как и наоборот: каждый, полюбовавшийся ею, получает залог своего сопричастия видимым им дивным красотам, наполняясь ощущением полноты своего бытия. Так, сделав элементом пейзажа обычную скамейку, можно одарить зрителя волшебным ощущением личного участия в пейзаже. Удивительно, что и в самой реальности мы не так уж часто получаем это чувство. Лишь в редкие минуты созерцательного оно посещает нас, лаская сознание неизбывным «Я есть! Я живу! Я чувствую!» Присядем же на скамейку.
Эффект присутствия
Эффект присутствия
Великою картиной бытия
Пленится взор, и хочется успеть
За краткий миг земного жития
Себя среди пейзажа разглядеть.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Все ещё спокойная Исландия»
Глубоко символичные элементы картины сложились в гармоничную мозаику сущего. В центре внимания – отточенная фактура низвергающихся вод, оттенённая выразительным зелёным уступом и распыляемая в туман. Облака с голубыми просветами, намекающими на состоявшийся восход, одухотворяют холмы, сплошь покрытые притягательным жёлто-зелёным бархатом. Каменистая отмель увенчана торжествующей полоской спокойной воды. И на волне единственного островка высокой травы, как на ладони, протянутой навстречу прекрасному – недвусмысленным приглашением присесть и впитать в себя это богатство – обычная садовая скамейка. Та самая, на которой мысленно расположился зритель, очарованный необъяснимым эффектом присутствия. Да и надо ли объяснять ещё что-либо, если этим единственным чувством – «Я есть!» – определяется миссия созерцаемого, исчерпываются все дальнейшие рассуждения и постулируется творческий успех автора?
Железобетонный покой
У того, кто отовсюду гоним, есть лишь один дом, одно пристанище – взволнованное сердце другого человека.
В поисках покоя, защищаясь от проявлений стихии, доисторический человек впервые положил камень на две опоры. Укрывшись под тем камнем от дождя, понял он, что это хорошо. Так началась история архитектуры. И нет человеку с тех пор покоя! Как ни положит он очередной камень на опоры, всё неудовлетворён. То криво, то непрочно, то протекает, то продувает, то просвечивает. А то и вовсе некрасиво. Сметает человек построенное бульдозерами, низводит взрывчатками и ровняет с землёю бомбами, расчищает место, строит заново. И новое выходит лучше старого: прочнее, практичнее, больше и красивее. И кажется, что получилось, наконец, построить то, что хотел. Входит человек в новый дом и понимает, что нет в этом доме ему покоя. И мечется из угла в угол, терзаемый сомнениями, и ищет себя в своём доме, и не находит.
А всё потому, что вовсе не в доме дело тут. Ибо дом – лишь веха на пути, обозначившая достижение. И как только положен в стену дома последний камень, человеку, построившему его, открывается прежде неведомое: не ради дома старался он, таская камни. А потому лишь только, чтоб окрылить мечтою жизнь, придать смысл ежедневному деланию своему. И тут с человеком происходит страшное: построив, наконец, дом, обретя посредством его себе опору в жизни, он вдруг чувствует, что почва уходит у него из-под ног. А ещё, что если останется он в доме своём, то обратится тот дом ему склепом, могилой. Не такого покоя искал человек!
Бросает он построенное, снимается с насиженных мест и покидает гнездо своё. Уходит искать то, что потерял, обретя дом. А дом остаётся стоять, неспешно превращаясь в развалины. Заметается песком, или затопляется водою, или размётывается ветрами, или пожирается огнями. Стихии природы возвращают его к началу, из которого он вышел. Длится это долго, по человеческим меркам – незаметно. Уж и хозяин дома умер на чужбине от старости, а дом всё стоит, всё рушится. И столько людей за это время мимо него проходит, что и не сосчитать. И все разные: кто скользнёт по развалинам равнодушным взглядом, а кто остановится, любуясь, задумается. Встречаются среди них и такие, которые домом тем вдохновляются к созиданию. Кто стихи сложит, кто песню, а кто и книгу напишет. Иной с мольбертом просидит средь развалин весь день. А кто-то – с фотокамерой ходит. Походит-походит, придёт домой и ну колдовать над отснятым. Итогом того колдовства иногда такая красота получается, о которой прежде и не слыхали. Ходят смотреть на ту красоту, головою качают, промеж собой перешёптываются и всё гадают: как же из этой старой развалины такая радость получилась, что хоть на стену вешай – век не налюбуешься? Смотрят люди на красоту эту, и разливается по душам их долгожданный покой.
Железобетонный покой
Железобетонный покой
Над временем не властны города,
Сотрутся в пыль, исчезнут без следа.
Лишь те из них, что вдохновят поэта,
Не поглотит забвения вода.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Лаконизмы (цветной вариант)»
Символом вечного и безрезультатного поиска покоя возвышаются посреди водного зеркала два нелепых железобетонных остова. Один в другом – перспективою. Небо с водою, в друг друга смотрящиеся – гармонией. Исчезающий горизонт дарует внедетальную свободу домысливания. Лаконичные наросты, выщерблены, ржавая петля обмениваются молчанием. Ничто не шелохнётся. Итог исканий человеческих безмолвен. Над миром простирается железобетонное спокойствие.
Автоматизм восприятия
Доверяй, но проверяй.
Народная мудрость
Мы принимаем желаемое за действительное куда чаще, чем это может показаться. Бывает, в упор не замечаем очевидного, ибо оно неожидаемо. А то – надумываем себе несуществующее, поскольку убеждены в реальности выдуманного. Эти схемы закреплены в психике социальным опытом, поскольку склонность перепроверять само собой разумеющееся перегружает мозг и означает шизофрению. Жутко даже представить себе, во что превратилась бы жизнь, если бы её носитель вынужден был каждый раз задумываться о том, что он видит перед собой, хоть и видел это вчера; куда следует переносить вес тела, чтобы сделать шаг; какие мышцы нужно сократить, а какие расслабить, чтобы дышать. Самые элементарные навыки человеческого организма закреплены на уровне врождённых инстинктов и управляются спинным мозгом, поэтому редко кому приходится задумываться о том, как сделать глоток, когда отдёрнуть руку от утюга или каким образом следует сходить на горшок.
Но у этого инстинктивного защитного автоматизма есть и оборотная сторона. Куда более сложные психические процессы, управляемые уже не спинным, а головным мозгом, в целях экономии сил также автоматизируются, ведь оба мозга устроены идентично. Инстинкты, приобретаемые с опытом, облегчают жизнь, но и обедняют её. Никто не ищет каждый вечер выключатель в своей квартире, не задумывается о том, куда поворачивать водопроводный кран и не сомневается в личности того, кто гремит на кухне посудой или сопит в комнате на диване: дико было бы ежеминутно проверять всё это. Но фикус в том, что, привыкнув к определённым условностям окружающего мира, мы перестаём контролировать их, и многое принимаем на веру.
Например, это хорошо проявляется в законах перспективы, нарушение которых по этой причине именуется «обманом зрения». Если, скажем, какие-либо предметы, имитирующие вещи из нашего привычного окружения, сконструировать трапециевидными, а не привычно прямоугольными (книга, окно, автомобиль, что угодно), то наши глаза не увидят этого. Мозг примет искажение формы всего лишь за изменение угла зрения. И как мы ни будем себя уговаривать, что перед нами просто кривой, а не повёрнутый, предмет, убедиться в этом не удастся. И этот автоматизм человеческого мозга можно очень плодотворно использовать в живописи и фотографии.
Представленная ниже работа – панорамный снимок здания и прилегающей к нему площади. В силу сферической всеохватности кадра боковые фрагменты здания искажены, они закругляются. Но, что удивительно, несмотря на то, что при переносе на плоскость фотоснимка стены здания искривились, глаз всё равно видит их прямыми – только потому, что мягких домов не бывает. А теперь представим себе, что некий безумный архитектор возвёл за окном здание со сферически закругляющимися стенами, кривое здание, имитирующее прямоту своими трапециевидными окнами. Дело в том, что этой кривизны никто не заметит.
Автоматизм восприятия
Автоматизм восприятия
Никто не слышал, как стена дворца
К фонтану наклонившись, прошептала:
Лицом к лицу не увидать лица,
Нас не заметят, ты же видишь сам,
Людей здесь нет, и нас для них не стало.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Триумф-палас»
Обман зрения имеет место не потому, что есть обман, а потому, что существует зрение. Если бы наше зрение было устроено по-другому, то и мир выглядел бы иначе. Ведь глаза человека могли быть сетчатыми, как у мухи, или располагаться на месте ушей, как у птицы. И тогда прямые линии не казались бы прямыми, да и самого понятия прямой не существовало бы. Тогда перспектива имела бы для нас форму шара, треугольника, ромба, а не трапеции. Тогда только единицы из нас замечали бы то, что для нас теперешних является само собой разумеющимся. Они делали бы удивительные открытия о мире, благодаря сниженному автоматизму восприятия. Потому-то творческий процесс и возможен лишь на границе между нормой и психическим недугом.
Луч под облаком
Технологическая революция в разгаре. Крайние формы тождества между сознанием и технологией исключают человека и всё человеческое из ранга художественного, отбрасывая духовное, как изживший себя атавизм. Примером тому творчество биомеханоидов. Другая крайность этого процесса – до безрассудства доверчивое и безоглядное погружение в сказочность, жертвенное фэнтези. Но имеет ли это тождество выход в будущее? Наилучшие перспективы его развития, вероятно, у многообразия новых форм, простирающихся где-то между означенными границами. Одна из таких форм – урбанистические пейзажи с подчёркнутыми природными якорями. В таких работах важна не сама завораживающая и, что греха таить, коварно отупляющая красота стеклянно-стальных перспектив и мудрёных технотронных ракурсов. Важны штрихи живого на этом фоне и в этом обрамлении. Нежность зелёного ростка, пробившегося сквозь асфальт – самый элементарный из бесконечного ряда символов такого рода.
Впрочем, и сама нежность живого в таких сочетаниях обманчива. Даже самым лаконичным и гармоничным работам, выполненным по таким законам, не удаётся избежать подтекста тревожности. Причина этого в том, что, как ни крути, живое всё равно находится в вечной вражде с чужеродным скальпелем технологий, стремясь отторгнуть от себя его беспощадное тело. И если человек не уничтожит сам себя, у природы всегда остаётся шанс на победу: самого царя природы можно сразить вирусами, а все его следы стереть в порошок за какую-то сотню лет. Технологическое сознание знает об этом, и делает всё возможное, чтобы подчинить своему контролю могучее биологическое бессознательное. И битва эта, увы, беспощадна. По крайней мере, до тех пор, пока с людьми не случится какого-либо гипотетического духовного прозрения.
Выразителем описанной тревоги как раз и становятся урбанистические красоты с элементом живого. И потому, наверное, эти нежнейшие средоточия красоты на фоне мёртвой геометрии города выглядят так необъяснимо зловеще.
Луч под облаком
Луч под облаком
Из-под облака город туманный
Просверкал, медным солнцем звеня,
И в тумане, печальном и странном
Растворился, молчанье храня.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Призрачный Гонконг»
Современные пейзажи молчаливы. Не потому, что не умеют шуметь. Нынешнее время как раз очень шумливо, но шумит оно бессвязно, его звуки не квалифицируемы в понятия, ибо слиты в нерасчленимое гудение. Индикатор этого онемения – бессильная манера молодых художников называть свои работы так: «***», или так: «…», то есть, никак не называть. И в ответ – беспомощные потуги их благодарной аудитории выразить свой восторг односложными междометиями («Интересно!», «Фантастически!», «Потрясающе!» – словом, «Вау!»), ибо аудитория сия не в силах связать и двух слов, чтобы хоть как-то овеществить то бесформенное бурление, что захватывает их отвыкший от работы головной мозг при виде действительно занимательных, но так и не названных, изображений. Что поделать, природа человеческого ума скудеет под давлением технологий, готовых вытеснить всё живое даже из-под черепной коробки собственного создателя. Кто знает, быть может луч, прорвавшийся сегодня в городские лабиринты, действительно маяк указующий. А может быть, и предвестник пожара.