Умберто Эко. Маятник Фуко

Подсознательное кусает и своих надсмотрщиков.

Умберто Эко. Маятник Фуко

Замечено, что часто, если не всегда, диалог оказывается феноменальным концентратом противоречия: общаясь во имя обмена мнениями, информацией или настроением, собеседники слышат не то, что им говорится, а то, как они интерпретируют услышанное. Причём, чем выше интеллект, тем глубже эта интерпретация и тем глуше мы в разговоре. В словах другого люди склонны искать подтверждения своему мнению, осведомлённости или настроению, и исключения из этой склонности редки даже среди психологов. Заранее сложившийся взгляд на вещи продиктован нам обстоятельствами, при которых у нас не было возможности высказываться в ответ: впиталось то, чему нельзя было противопоставить свою значимость. Книги, фильмы, Интернет, телевизор или даже подслушанный разговор влияют на нас больше, чем общение с мудрецом, по той простой причине, что внимая мудрецу, каждый всё же заботится о том, чтобы не выглядеть в его глазах идиотом. Полученное же безответным путём внедряется в голову подспудно, минуя этот барьер.

Вот почему электронные коммуникации с таким успехом отгрызают у реальности огромный кусок: виртуализация избавляет нас от тягостной необходимости заботиться об имидже. Но – не освобождает этим, как может показаться на первый взгляд, а напротив, порабощает информационным давлением, от которого нельзя защититься, поскольку тогда уже просто не возникает нужды в этом. Чиновник в мэрии вынужден значительную часть своих доходов и времени тратить на то, чтобы выглядеть и слыть презентабельным и компетентным. Но стоит ему уволиться и стать фрилансером, как труд в пижаме и поедание супа непосредственно из кастрюли быстро снизят его сопротивляемость информационному прессу.

К чему приводит снижение такой сопротивляемости? К тому, что всякое явление реального мира человек становится склонен воспринимать в качестве подтверждения своим костенеющим установлениям, полученным из непроверенных источников. Если же реальность вступает в противоречие с убеждениями, то она игнорируется. Так появляются теории заговоров, эзотерические учения и философии успеха. Те, кто попроще, начинают искать подтверждения приметам, изучать фэн-шуй и обсуждать битвы экстрасенсов. Художники же к этой категории не относятся, и поэтому пытаются обратить открытые ими законы себе на пользу. Но фикус в том, что творить-то приходится для тех, кто засыпает под ящик, утомлённый научно обоснованным передвижением мебели в пределах своей квартиры. Как быть?

Выход напрашивается сам собой: чтобы тебя ценили, подыграй ожиданиям толпы, надели свои работы тревожной символикой, внедри знамения в свои работы, и пусть у каждого твоего зрителя останется свобода личной интерпретации, а у каждой группы – свобода мировоззренческого толкования. А сам с таинственным видом стой в сторонке, никогда не раскрывая рта по поводу того, что это было и как это было на самом деле. Народ любит читать знаки и ощущать себя сопричастным таинственным истинам. Задача художника – всего лишь пробудить это чувство в зрителях и не дать ему угаснуть своей неуместной болтовнёй. И если он последует по этому пути, то может стать пророком.

Знамение

Знамение

Судьба стучится в двери, лезет в окна,
Забилась в уши, ноздри и глаза,
Налипла на ноги, испачкав потолок, но…
Намёк не ясен. Вот так чудеса!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анатолий Ящук
Название изображения: «Скворцы улетают»
Источник изображения

Бесценное «Ага, я же говорил!» должно прозвучать в жизни каждого человека хотя бы раз. Художник, уже в силу самого рода своей деятельности, наделён средствами спровоцировать это восклицание в устах зрителя. И тут уже неважно, что будет предметом его творческого внимания: апокалипсические завывания или ловко подмеченный ракурс, главное – суметь это преподнести с самым таинственным видом. Упустить такую возможность непростительно для художника. И в этом смысле представленная работа, конечно же, ни в коем случае не имеет права быть перечеркнутой с такой безжалостной прямолинейностью: «Скворцы улетают». Куда элегантнее было бы, всё-таки, «Знамение».

В любом множестве найдётся место пустоте.
Википедия. «Ничто» в математике

С того момента, как сформировалось мышление, человек нуждается в самоопределении: каждому из нас необходимо убедиться в собственном существовании. В противном случае бытие не имело бы никакого смысла. Отсюда сон Чжуан-цзы о бабочке, которой снится, что она – Чжуан-цзы, отсюда утверждение Декарта: «Мыслю, следовательно, существую», и так далее. Определить своё место в мире и себя самого в собственном сознании – одна из ключевых задач, от решения которых, в конечном итоге, зависит отыскание и реализация смысла жизни каждого человека.

Но проблема в том, что в реальном мышлении этот вопрос никогда не бывает чётко сформулированным, и каждый раз его приходится решать не в отношении себя, а исходя из обстоятельств, навязанных окружающей действительностью. В лице этих обстоятельств выступают общественные традиции конкретной географической местности и исторической эпохи, куда входят воспитание, мораль, интеллектуально-психологические особенности личности и сформированное всем этим индивидуальное мировоззрение. Практически это выливается в представления о добре и зле, и о пути достижения счастья между этими полюсами, на которые опирается мотивировка поступков и удовлетворённость достигнутым. Несмотря на зыбкость и условность этого положения, именно оно удерживает личность в рамках социума, а индивидуальность – в пределах психической адекватности. Не будь его – нам не за что было бы зацепиться в этой жизни, поскольку за вуалью общественных установлений проглядывается такая чудовищная пустота, которая в мгновение ока способна опустошить любой разум и выхолостить любое воображение, стоит лишь заинтересоваться ею всерьёз.

Поэтому все мы условно договорились между собой, что есть такое слово: «надо», и изо всех сил стараемся следовать его требованиям, как термиты следуют своим инстинктам на строительстве термитника. В этом смысле мы ничем не отличаемся от насекомых, и наиболее откровенным общественным строем, с этой точки зрения, был социализм, поскольку большинство его строителей прямо осознавали, что действуют во имя будущих поколений, а не для того, чтобы что-то изменить в собственной жизни. Сейчас все мы – в более лживом и условном положении, ибо стремимся получить от жизни драйв здесь и сейчас, условно полагая, что острота ощущений и широта возможностей для их разнообразия есть достойный эквивалент счастья. И это проявляется не только в том, что многие всерьёз связывают уровень удовлетворённости с количеством нулей на банковском счёте (вдумайтесь – именно нулей!), но и в любых попытках самоопределиться через принадлежность к тому или иному виду деятельности, политическим убеждениям, национальной или религиозной общности, равно как и в попытках от такой принадлежности отмежеваться.

Но вот что странно: стоит в жизни человека произойти крушению любой из этих условностей, как он словно бы прозревает, взглянув на себя со стороны, но тут же с головой погружается в новые условности, ибо не в силах перенести абсолютное молчание непроницаемой пустоты за тонкой стенкой социального здания. Так, например, затюканные карьерными проблемами молодые родители, впервые за много лет прогуливающиеся в парке безо всякой цели (потому что с коляской), вдруг замечают шум листвы, чириканье воробьёв и цвет глаз друг у друга, и это может ошеломить настолько, что из категории «успешных менеджеров» они вдруг перепрыгивают в категорию «отцов семейства» и «хозяек очага», и с тем же жаром готовы будут биться за новые ценности. Так, молодые военные пенсионеры, оказавшись вне категории погон, с успехом заменявших им основные функции головного мозга, с ужасом осознают собственную никчемность и мгновенно меняют категорию «защитника родины» на категорию «горького пьяницы», хотя могли бы, наверное, добиться «на гражданке» большего, чем многие; но дело в том, что «гражданка» для них суть презренная «бессмыслица», где нет места подвигу. Так, кувырнувшиеся по здоровью переводят себя в ранг инвалидов духа, стоит лишь обзавестись всамделишными инвалидными корочками: оказывается, отсутствующей конечности или былого уровня сахара в крови как раз таки и не доставало для простого человеческого счастья, но прежде это как-то не осознавалось.

Каково же место фотографа в этом хитросплетении условностей? О, эта роль даст фору многим, ибо наделяет возможностью чувствовать себя наблюдателем, имеющим право верить, что наблюдение его непредвзято и самоценно, а то и бесценно, как свидетельство апостола, передающего миру весть об Истине. Сила его положения в том, что он способен к самоопределению через эти свидетельства, которые по традиции всё ещё считаются документальными, хотя на деле давно уже потеснили поприще фантазёров-рисовальщиков, откинув их за пределы эйфории, дарованной научно-техническим прогрессом. Теперь фотограф волен доработать запечатлённое и тем вознести себя в разряд демиурга этого мира. Он наслаждается своей принадлежностью к статусу творцов, наращивает мастерство обращения с отпечатками реальности и верит, что недалёк тот день, когда такие отпечатки заменят собой действительность в сером мире бесчисленных потребителей его творческого дерзновения.

Искушение фотографией

Искушение фотографией

Чарует панорама бытия
Охотников за красками пейзажа,
И мысль простая: «автор – это я»
Щекочет ум и сердце будоражит.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Andrew Mayovskyy
Название изображения: «***»
Источник изображения

Мотивы современного пейзажного фотографа оголены в этой работе: ценность пейзажа, любой природной красоты на фотографии теперь не в том, чтоб восхититься, как прекрасен мир, не в том, чтоб ощутить, как повезло нам жить в этом совершенном великолепии, и не в том, как грандиозен замысел Творца, являющего через краски мира нам величие своё, нет. Смысл всех этих блистательных пейзажей, экзотических мест и удивительных явлений на планете, зафиксированных зорким глазом фотографа, теперь в ином: дать зрителю понять, что фотограф там был, фотограф это застал и фотограф сумел запечатлеть это так, что у всех челюсть отваливается. Через красоту природы представитель клана фотохудожников самоутверждается в мире, обозначая в нём своё присутствие, свидетельствуя своим искусством прекрасное и тем как бы выцарапывая на камне истории своё заветное «Здесь был Вася». Хочется верить, что истинному таланту окажется по плечу преодолеть и это, очередное, искушение клановостью на тернистом творческом пути, избежав уколов зависти к своей удаче и обратив свои творения в радость сотворчества со зрителем.

Если в дождливую погоду смотреть на уличные фонари сквозь ветки деревьев, то можно наблюдать любопытный оптический эффект – концентрические круги из мокрых ветвей вокруг источника света. Несмотря на то, что ветви расположены хаотично, в их случайном месиве волшебным образом проявляется структура. Это происходит потому, что не все ветви в своём беспорядочном множестве участвуют в формировании рисунка, а лишь те, которые в данный момент оказались повёрнуты по отношению к источнику света с одной стороны, и к глазу наблюдателя – с другой, так, что частью своей поверхности отразили свет в сторону наблюдателя. Получилось, что уличный фонарь окружён тысячей крошечных зеркал, расположенных вокруг него по линиям вложенных друг в друга окружностей, и отражения их рождают вокруг фонаря загадочный ореол. Всё это было бы не более чем очередным занимательным примером из оптики, если бы ни одна важная деталь: ветви дерева, сквозь которые мы взглянули на фонарь, являя собой гармонию, продолжают пребывать в хаосе.

Они не меняли своего положения, не выстраивались в систему, не обретали новых физических или химических свойств, с ними ничего не происходило. Они просто намокли от дождя и оказались между источником света и наблюдателем. Всё остальное произошло лишь внутри нашего глазного яблока: стечение обстоятельств в виде дождя, расположения предметов и концентрации внимания открыло нам структуру в хаосе, явную структуру там, где её явно нет. Возник эффект структуры, свойственный многим оптическим явлениям: радуге, гало, оппозиционному эффекту, и так далее – все они проявляются в виде структурированного пространства только из определённых позиций и при определённом стечении обстоятельств. И в этот момент окружающий мир становится объяснимым.

Точнее, не становится, а начинает казаться. Ведь с миром, как и с ветвями мокрого дерева, в этот момент ничего не происходит. Нечто происходит не с миром, а с нашим восприятием. И вот мы уже убеждены, что вселенная организована по воле высшего авторитета, развивается по направлению к поставленной цели, и наше место в ней определено этим авторитетом и наделено смыслом. Ведь мы видели это собственными глазами! Это может быть религиозная практика, эзотерический опыт, экстрасенсорные явления, а чаще – обычные совпадения – и вот мы уже руку на отсечение готовы отдать, доказывая с пеной у рта и себе самим, и окружающим, что всё в этом мире не просто так, что всё вокруг организовано разумной силой и стремится к высшему смыслу. Ведь об этом говорит нам наш личный опыт! Напрасно.

Мы забываем, что дерево не изменялось. И даже если деревьев будет бесчисленное множество, что в миллиард раз усилит хаос трепещущих на ветру миллиардов их листьев, и если вы сядете в самолет и подниметесь над этой неисчислимой массой крошечных зеркалец, и окажетесь между лесом и солнцем, и бросите взгляд на лес, то вы увидите в его хаосе столь совершенную структуру, что рука сама потянется за фотоаппаратом, а будущие зрители вашей фотографии будут восхищаться схваченным эффектом, а кто-то из них возьмёт да и выведет из этого наблюдения странную мысль: структуры не существует, и смысла нет, просто всё зависит от расположения источника света.

Эффект структуры

Эффект структуры

Есть тайный замысел в случайности любой.
Он часто именуется судьбой.
А если смысла вы не видите пока –
Пофантазируйте. Он там наверняка.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Борис Босарев
Название изображения: «Русский лес»
Источник изображения

Эффект структуры – не просто оптическое явление. Эта фотография – всего лишь иллюстрация к философскому обобщению. Заметьте: грибники, которые сейчас бродят внизу среди берёз, никогда не догадаются, как выглядит беспорядочная мешанина крон, окружающая их, из пролетающего над ними самолёта. Да и крон-то они не видят: перед глазами у них трава, палые листья и вожделенные шляпки. И так во всём: пока люди рыскают по лесу в поисках добычи, кого-то на пролетающем над ними самолёте осеняет очередное божественное откровение, и следующие две тысячи лет грибники пытаются объяснить друг другу, что же он видел.

Тонкие пальцы смерти прикасаются к человеку задолго до роковой встречи: вычерчивают на лице морщины, обездвиживают костенеющие члены, больно царапают сердце. За долгие годы до появления в доме могильного запаха смерть начинает вглядываться в человека из зеркала, и он привыкает к её присутствию, приучаясь игнорировать зеркала. Она исподволь отбирает у человека желания, разменивая их на куда более скромные движения души, именуемые привычками. Мир вокруг умирающего постепенно суживается до пределов сначала города или деревни, где он живёт, затем – улицы и двора, потом – дома, наконец – комнаты, и в итоге – только постели. Это смерть отрезает лоскутами обретённое за долгие годы, крадёт и пространство, и память. Всё важнее становится трещина на стене, её величия не сравнить с мимолётностью мысли о судьбах отечества. Всё отчётливее – воспоминания из детства, в то время как то, что было год назад, а потом и вчера, не оставляет никакого следа. Грустная штука – смерть. И наглая. Всем взяла, обложила.

Но вот – вдруг мелькнёт среди серых унылых опущенных глаз, чьи обладатели сдали свои города на милость костлявого победителя, свет фонаря. Чем серее вокруг, чем гаже – тем ярче он светит, тем жарче манит, привлекает, растапливает воск уныния. Кто пробирается с тем фонарём в руках, по колено в трясине действительности? Чьё там лицо мелькнуло вдали, озолочённое волшебным светом? Это тот, кто не жалует смерть, не заигрывает с нею, не подпускает её к себе. Это тот, кто в зеркалах видит себя, не её. Тот, кто с годами обретает, а не теряет. Тот, в ком смерть разочаровалась, ибо он не стареет, а ступает в почтенный возраст. Не дряхлеет, а обретает спокойствие. Не скудеет, а мудреет. Уходит от раздражения и приходит к прощению. Отказывается от пустоты слов ради значительности молчания. Превращает беспечность в сосредоточенность. И вливается в мир, согласуя с ним ритм своего дыхания, становясь его частью.

Свет его фонаря называется счастьем. Он притягивает, как магнит. Хочется попасть в его тепло, прикоснуться к истине, познать глубину самой главной тайны и получить хоть немного огня в своё пользование. Но – нет. Пробирается путник сквозь серую мглу, и нельзя до него дотянуться. Он ступает шаг в шаг с каждым из окружающих, неспешно шествует из вчера в завтра, но исчезает так же внезапно, как появился. И мир вновь предстаёт во мраке тяжёлой безысходности. Не понять, не вымолить, не отнять промелькнувшего света. 3D, голограмма, иллюзия, дымка – сквозь пальцы протянутых рук утекает всё мимо. И тут вдруг становится ясно: всё сделанное, делаемое и планируемое тобой никуда не ведёт. Потому что единственное, что тебе нужно – это вот так же светить фонарём, который нельзя ни купить, ни отнять, ни заработать, ни получить в подарок. А ты только и делал, что покупал, отнимал, зарабатывал и надеялся на подарки. Не то. Чтобы быть путником, излучающим свет, нужно стать самому фонарём. А тех, кто горит, смерть не трогает.

Свет старика

Свет старика

Старик-рыбак одет легко, хоть вечереет:
Не тем, кто греется, тепло, а тем, кто греет.
Он свет зажёг для тех, кого на берегу заметил:
Светло не тем, кто с фонарём, а тем, кто светел.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Юрий Пустовой
Название изображения: «Рыбак»
Источник изображения

Фонарь в руках персонажа этой работы нужен не для того, чтобы осветить его лицо, а затем, чтобы мы поверили в реальность изображённого. Ведь каждому известно, что добиться высокой чёткости слабоосвещённого предмета возможно лишь при длительной выдержке и неподвижности объекта съёмки. И старик рисковал безнадёжно застыть восковой куклой, если бы не совпали два условия. В данном случае ситуационное везение и высокое техническое мастерство фотографа соединились в одном творческом достижении: изображение пульсирует жизнью на жёлто-оранжевых скулах, оттеняемых сизым пейзажем с горами, водою, корзиной и птицей. И свет на лице оказывается в тысячу раз ярче самого источника света, потому что именно так и светится жизнь. Она свидетельствует: смерти нет, покуда светел лик старика.

Церковь, как архитектурная единица, в культурном самоопределении не менее важна, чем само её предназначение в роли социального института. Христианский собор, исламская мечеть и даже буддийская ступа – все эти сооружения, кроме всего прочего, призваны задержать взгляд при обозрении пространства, заставить остановиться и задуматься. Море, хоть его никто и не уполномочивал на эту роль, располагает к тому же: вырвавшись на его бескрайний берег из твердокаменных сухопутных пространств, не устоять перед соблазном созерцания. Ну, а коли на его волнующем берегу окажется ещё и культовое сооружение – пиши пропало: защемит горло вечностью, дыхание захватит ощущением громады бытия и вышвырнет в раздумья о высоком, только успевай держать равновесие. Внемлите: церковь на берегу моря.

Но есть в этом блистательном союзе элементы, которые ускользают от глаз и сознания, поскольку развёрнуты за пределами настоящего и отданы на откуп иным чувствам. Они настолько важны, что без их неощутимого присутствия не вышло б целостной картины, и не было бы столь яркого чувства. Это – запах моря, шум моря, невидимая игра света в том воздухе, что простирается над морем. Всё это дарит нам предощущение того, что море вот-вот покажется, станет видимым, оно случится, состоится, станет частью окружающего нас мира. Но мы пока не отдаём себе отчёта в том, за счёт чего такое предчувствие селится в душе. Это сродни ожиданию чуда глазами ребёнка, прильнувшего к окошку вагона, везущего его к морю: он уже видит туманную необычность неба, распростёршегося над водой, но воду пока не видит; точнее – видит лишь внутренним взором, воображая, вбирая запахи, и шум, и свет, и всеобщее волнение, то и дело вскрикивая: «Вижу!», хотя глаза ещё не видят, но детская уже поёт.

Уже потом, приехав к долгожданному волшебству и насладившись его бликами, и шумом, и холодом, и упругостью, и вкусом, и запахом, и могуществом, и нежностью, мы просыпаемся наутро следующего дня ни свет ни заря, и видим за окошком воздух, и понимаем, что он не такой, как дома, он другой, он – воздух над морем. И до чего же сладко сознавать это! Во многом – только потому, что самого моря глаза ещё не видят, а в воображении оно уже распростёрлось и затопило душу величием бытия.

Художнику не дано овладеть всем этим салютом чувств, ибо в его власти лишь наше зрение. Но он вполне может воспользоваться нашим воображением, если, изображая море, скроет его от наших глаз, и тем переселит его в воображаемое пространство души, где будут не нужны уже ни уши, ни ноздри, ни язык, ни кожа. Сигналом к его возникновению в нашей фантазии будет однородность сырого тумана, мокрая подложка одинокого прибрежного камня и контрастный излом береговой линии. А в русло созерцательности мы будем направлены храмом, стоящим на берегу.

Вечность и море

Вечность и море

Волнует нам воображенье
Не храм на берегу морском,
Но вечности предвосхищенье
В тумане моря голубом.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анатолий Гордиенко
Название изображения: «Воскресенская церковь в Форосе»
Источник изображения

Возьмите листок бумаги и прикройте им на этой фотографии всё, что относится у суше: никакого моря здесь не окажется, лишь сплошь белёсо-голубая краска, не пространство и даже никакая не пелена. Отнимите бумагу. О, чудо! Как преобразила фантазия этот безликий фрагмент, аж водорослью в нос шибает! Но вот не будь столь ярок и геометричен храм на берегу – вся композиция обратилась бы лишь засвеченным пятном. Он – как щепотка имбиря в пряном лососе, главный секрет вкуса, не позволяющий этому краснобокому деликатесу обратиться обычною селёдкой. Вот и гурманы горизонтов застывают в восхищении пред этой церковью на берегу: здесь море с вечностью соединились силою вдохновлённого воображенья.

Денег много не бывает.
Перед смертью не надышишься.
Народные наблюдения

Чтобы родилась яблоня, яблоко должно сгнить. Чтобы воспитать ребёнка, приходится жертвовать собой. Буйство осенних красок – красота умирания листьев во имя грядущего возрождения весной. Это лишнее золото, от которого необходимо освободиться и затем обратить его в прах – ради новой жизни. Каждую осень повторяется то же: деревья торжественны, отрешены, на краткий миг своей жизни убраны в золото и влекут, влекут к себе неизъяснимо. Чем же?

Быть может, тайною преображенья. Или осязаемым свидетельством конечности лета и неизбежности грядущей зимы. Ощущением жизни – здесь и сейчас. Реальностью смерти. Светлою печалью среди мимолётной красоты. Возможностью осмыслить прожитое, переложить цикличность природы на своё существование. Примерить старость на себя. Надышаться последним теплом перед стужею. Налюбоваться редким, хоть и периодическим, явлением. Услышать запах увядания. Проститься с клином перелётных птиц. Настроиться на ритм холодной неизбежности… Да, мало ли ещё причин и объяснений? Наверно, каждому есть, что добавить к этому списку. И, тем не менее, во всех этих ощущениях звучит отчётливо уловимая нота времени и своего места в нём. Художник, работающий с осенним пейзажем, зритель, любующийся его творением, случайный прохожий, запечатлённый художником на этом полотне – их привела сюда жажда удостовериться в конечности сущего и себя в нём.

Всё, что вокруг, все, кто вокруг нас, да и сами мы здесь – всё это лишнее, случайное, красивое и временное. Умопомрачительный аккорд одиночества – внятный и неизбежный – вот что нам осень. Всё золото мира, весь карнавал его красок, вся бесконечность мыслей и чувств – в одном озолочённом дереве, в одиноком гусином крике, в хрустком морозном выдохе, в блеске случайного луча, в единственной холодной капле надвигающегося дождя, в мгновении, что так прекрасно и так печально. Так пусть же ярче горит всё лишнее во мне и вокруг меня – с этой мыслью мы застываем, окружённые лишним золотом мира, одинокие и онемевшие в порыве чувств, небрекаемых в слова.

Лишнее золото

Лишнее золото

Как золота огнём сжигает осень
Богатства летние – так мы обречены
Однажды всё, чем живы были, бросить
Во имя жизни на алтарь чужой весны.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Вавилов
Название изображения: «В золото плёсской осени»
Источник изображения

Оранжевость золота, крик солнца, густота листвы на этой картине чрезмерны, сверхактивны, ослепляющи. Это буйство опрокидывает требования эстетики, но ни в коем случае не нарушает гармонии жизни, ибо правда этой жизни в том, что когда она заканчивается, то это происходит торжественно. Лишнее золото – это прекрасный прощальный вальс для того, кто уже разглядел унылую чёрно-серую ворону в конце своего жизненного пути.

Если окинуть взглядом художественные тенденции ушедшего столетия – а сделать это можно, например, посетив Третьяковскую галерею на Крымском Валу в Москве – то волосы на макушке восстанут. Тлен XX века смердит разрушением, дисгармонией, смертью. Львиная доля созданного пропитана апокалипсической безысходностью, столь мрачной, что костры самого дремучего Средневековья по сравнению с нею – бирюльки. Безусловно, это объяснимо: каким же ещё могло быть настроение творцов, засвидетельствовавших доселе неслыханный в истории океан насильственной смерти десятков, а то и сотен миллионов себе подобных? Творить в атмосфере такого адского горения – значит нести своим творчеством бремя этого свидетельства, значит под тяжестью его и сгинуть.

Но если зерно творения в сей страшный век таково, то как понять метаморфозу с его оболочкой? Что произошло с формой, в которой выражена эта боль? Куда подевалось мастерство, внедряющееся в сознание зрителя сопричастностью? Почему всё, созданное этими бесчисленными абстракционистами, примитивистами, минималистами etc., прежде всего, шокирующее плоско, безжизненно, глупо – и только потому уже – страшно? Что заставляло их сознательно отказываться от непревзойдённой мощи мастерства в пользу откровенных каракулей? Ведь если бы не произошло разрушения формы, быть может, искусство живописи не растеряло бы силу и уберегло бы своих зрителей от насилия? Но разве можно сравнивать мощь эстетического воздействия Рембранта («Возвращение блудного сына», например) с впечатлением, которое производит отвратительная мазня Малевича, какими бы целями ни руководствовался последний?

Казимир Малевич. Пейзаж с пятью домами. 1928-32. Холст, масло.

Секрет в том, что стремление к художественному совершенству формы исключает всякую возможность вмешательства постороннего в происходящее на полотне: такую работу невозможно дополнить или усовершенствовать. А творения безобразников XX века, как правило, восполнимы: большинству работ авангардного толка можно подрисовать усы, геометрическую фигуру, просто мазнуть краской – принципиальных изменений не произойдёт: мусор останется мусором. И переполненность подобным хламом большинства музеев современного искусства имеет право на жизнь только в качестве свидетельства апокалипсичности ушедшей, хочется надеяться, эпохи.

Однако предметный минимализм изображаемого ничуть не умаляет своей значимости на основании вышесказанного. Было бы забавно себе представить, к примеру, попытку авангардиста изобразить доску с перилами на фоне ничего не содержащего горизонта. Это будет чертёж, схема, символ: «Посмотрите на этот жёлтый прямоугольник, художник подразумевал под ним луч света». Картина, требующая подобных комментариев, не достойна внимания зрителей. Тем не менее, поставленная художественная задача может быть блестяще решена классическими средствами: сочетанием цветов, переходом полутонов, игрой теней. Причём, сделать это можно так, что зритель будет вдохновлён увиденным, пленён своими догадками и очарован перспективами, открывающимися его воображению. В этой доске с перилами на фоне пустого горизонта, в действительности, нет ничего примитивного.

Ничего примитивного

Ничего примитивного

На этих ступенях никто не стоит.
Но словно сквозь тьму поколений
Тревога с картины наружу сквозит:
Тревожат ступени. Как нас удивит,
Что нет на картине ступеней!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Yury «mad cat» Bird
Название изображения: «Colour minimalismus, Study#1»
Источник изображения

Бежевость неокрашенного дерева перил, освещённая низким солнцем, на фоне лилово-серой водяной плоскости обращается золотом. Тепло горизонта разделяет прохладу небесной и водной стихий. Фактура камня на переднем плане оживлена косыми лучами. Тончайшие цветовые переходы рождают гармонию. Лестница, которой действительно нет на полотне, рисуется воображением с той же интенсивностью, с какой деревянное золото проникает в сознание через глаза. Представляемое овеществляется мастерством реализации. Тайна притягательности этой работы в том, что она создана во имя домысливания построенной ею реальности. При кажущейся простоте в ней нет ничего примитивного. Её нечем дополнить, кроме собственного воображения: она совершенна.

– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви

Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания Матиасом Рустом. Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.

Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».

Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.

Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.

Кремль – маленький!

Кремль – маленький!

Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Сергей Семёнов
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Источник изображения

Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.

До чего же ясным представляется мир,
увиденный из темницы!
Умберто Эко. Маятник Фуко

У страсти к минимализму уши растут из детства. Будучи ребёнком, человек не в силах овладеть окружающим миром. Но познавать его как-то надо! Поэтому дети берут в руки куклу, машинку, солдатиков, забираются в песочницу и лепят там «пирожки», строят макеты крепостей и дорог, рисуют увиденное и играют, воображая себя взрослыми, а гору диванных подушек воспринимая «домиком». Проходит время, и юные создания постепенно овладевают рычагами воздействия на обстановку. Кто-то учится манипулировать сначала родителями, а потом и другими людьми, кто-то самоутверждается в агрессии, кому-то открываются таинства кнута и пряника, но почти все выносят из детства моделирование – как образ мышления, как способ постижения взаимосвязей между событиями и явлениями.

Эта привычка к моделированию проявляется в бесконечно разнообразных формах. Обывательское навешивание ярлыков – всего лишь следующая из неё форма схематизации. Поиск математических закономерностей, да и вообще, любые научные изыскания – то же выстраивание макетов, свойственное утилитарному мышлению. И даже художественные сюжеты, классификация культурных явлений, психологическое тестирование, институт жизненных ценностей, религиозные чувства, патриотизм, отношение к деньгам – всё это, в какой-то степени, плоды моделирования, схематизации, упрощения. Не говоря уже о том, что многим удаётся сохранить эту привычку, вынесенную из детства, в буквальных формах. Это и коллекционирование, и конструирование моделей техники, а также изобретательство, педагогика и программирование, писательство, журналистика и веб-мастеринг, профессиональные занятия картографией, архитектурой и дизайном и, наконец, пристрастие к фотографированию, рисованию и скульптуре. В основе всех этих занятий лежит стремление к построению моделей – уменьшенных копий реального мира.

Но в чём отличие модели от реальности? Ведь грань между ними не то что тонка, а в общем-то, едва различима. Мир моделирования на каждом шагу натыкается на совершенно реальные последствия своей активности. Когда военные стратеги размашистым жестом наносят стрелки на карту – они играют, не отдавая себе отчёта в реальных масштабах моделирования. Недаром военная наука оперирует понятием «театр военных действий» – если б не было этой дистанции от реальности, то любой военнослужащий немедленно покончил бы с собой, не вынеся гнёта своих деяний. То же самое происходит и в других сферах моделирования, только не столь буквально и трагично.

И вот, когда перед взором наблюдателя разворачивается масштабные картины бытия, он в состоянии осознать их только потому, что воспринимает их, обобщая; потому что видит в любом явлении лишь его модель, не вникая в бесчисленные детали. Это даёт возможность любоваться звёздным небом, водить машину, рассуждать о добре и зле, принимать решения. Благодаря моделированию мы смотрим в глаза реальности, потихоньку твердя себе, что всё это не на самом деле, а понарошку, и ничего уж такого страшного ни в чём, что делается вокруг, нет. Но всё это до поры: ведь те, кто с детства освоил тонкости манипулирования, знают, что можно заставить другого сделать что угодно, если только избрать нужную модель в определённой ситуации. Тут хорошо бы вовремя вспомнить, что жизнь не игра, да только вот привычка к моделированию застит глаза, и потому удары судьбы кажутся незаслуженно тяжёлыми.

Это не макето

Это не макето

Случилось то, свершилось это –
Весь мир давно с ума сошёл!
Забудь, сочти тот мир макетом:
Быть манекеном – хорошо…

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Ипполитов
Название изображения: «Города «Барби сайз»»
Источник изображения

На этой фотографии – не макет. Это реальный городской пейзаж, посредством особой художественной обработки обращённый в макет. Понять, как это сделано, важно для того, чтобы научиться не ходить на поводу у детской привычки к моделированию. А ведь технология «игрушечности» не так загадочна, как это может показаться на первый взгляд: просто фокусное расстояние здесь кардинально сужено посредством размытия всего, что находится вне искусственного фокуса. Таким образом, на снимок накладывается тот самый фильтр, с помощью которого мы дистанцируемся от реальности: вглядываясь в детали микроскопического макета, мы совершенно упускаем из виду всё, находящееся за пределами точки нашего внимания. В отличие от масштабного пейзажа, где фокус размыт, что позволяет нам заметить гораздо большее. Поэтому, включаясь в калейдоскоп условностей этого мира, хорошо бы время от времени повторять себе: это не макето.

…А жизнь-то налаживается!
(из анекдота)

Надежда и отчаяние идут по жизни рука об руку: сменяют друг друга, как сторожа, а ведь они антиподы. Надежда питает волю, даёт силы и вдохновляет к преодолению отчаяния. Отчаяние окрашено в погребальные тона, осуждается окружающими и убивает надежду. Следуя друг за другом, словно день за ночью, как солнце за луной, будто свет и тьма, они наделяют сердцебиение ритмом свежести, чем и дают жизнь друг другу. Не будь отчаяния, не знать бы нам надежды, как и наоборот. Казалось бы: вот равновесие, и пусть воспрянут отчаявшиеся и впадут в уныние вознадеявшиеся. Не тут-то было. Оба эти чувства не имеют степени: никто не в состоянии «немного надеяться» или «слегка отчаяться», ибо сквозь эти обременения в душу проистекает абсолют. А это значит, что если уж надеяться, то без оглядки, но если и отчаиваться – то всем существом. В минуты истинного отчаяния и настоящей надежды сомнения недоступны. Однако каждое из этих состояний содержит в себе зерно неизбежного угасания. Оно проявляется в том, что в любом отчаянии есть своя прелесть, а в каждой надежде – своё уродство. Уловить эти оттенки – задача каждого художника. Выразить их – в состоянии изобразительное искусство.

Жизнь человеческая трагична, ибо изначально конечна и освящена противоборством неизбежному. Поэтому прямолинейные противопоставления в ней имеют такую силу, несмотря на то, что максимализм чёрно-белого восприятия проходит с возрастом. Добро противопоставляется злу, жизнь – смерти, хорошая погода – плохой, успех – неудаче, богатство – бедности, этичное – бессовестному, здоровье – болезни. Ничто из перечисленного никому не свойственно в абсолютной степени, ибо это всего лишь отвлечённые категории, которыми приходится оперировать в бесконечных понятийных ориентирах. И только отчаяние и надежда – вечные и чистые спутники бытия – проистекают из самой трагичности жизни. Они – как ветер в парусах заблудившейся бригантины: он либо есть, либо его нет, и это означает всего лишь возможность одоления страдания либо её отсутствие. Но в том-то и беда, что само страдание остаётся всегда, независимо от того, дует ли ветер.

Так что когда бригантина садится на мель, и смысл в ветре теряется, не следует забывать, что накатившая безысходность по сути ничего не меняет: это всего лишь отчаяние сменило надежду в безвыходной ситуации. А трагедия бытия осталась, как и была – с ней не произошло ничего, поскольку с ней никогда ничего не происходит, покуда её есть, кому ощущать. А тот, кто погружён в жизнь, не может быть глух к её проявлениям, и в этом, возможно, отыщет своё спасение. Ведь волны продолжают бить о борт корабля, и чайки кричат, насмехаясь, и ветер всё так же щекочет ноздри просолённой гнильцой, и переломанные кости матросов так добросовестно ноют, и всё так же истошно сверчат перепуганные корабельные крысы. Над всем этим величаво владычествует солнце, которому-то уж точно всё равно, был ли смысл в ветре.

Сквозь отчаяние

Сквозь отчаяние

Когда врачи загадочно молчат
И с родственником шепчутся за дверью,
Оставь надежду, будь отчаянью рад:
Мы все умрём, хоть прежде ты не верил.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ролан Лушин
Название изображения: «Корабль призрак 3»
Источник изображения

Главное отличие отчаяния от надежды в том, что первое имеет дело с определённостью, второе же – с вероятием. Но говорят, что тем, кто хочет рассмешить Бога, следует рассказать ему о своих планах. То есть, определённости действительно не существует, и думать обратное, значит – доверяться куцым познаниям научности, не умеющим объяснить ни добра и зла, ни смысла жизни. Мы живём самой непредсказуемостью, и потому, оказавшись на безвыходной мели, куда вернее будет восхититься мрачным величием катастрофы, нежели предаться заламыванию рук, посыпанию головы пеплом или битью лбом о стену. Глядишь, в творческом плоде этого восхищения и реализуется смысл путешествия, оборвавшегося так внезапно и трагически.