Покой и спокойствие
Покой нам только снится…
Александр Блок. На поле Куликовом.
На смертном одре:
«…А пить-то и не хочется…»
(из анекдота)
Жизнь даёт не так много поводов задуматься о том, зачем она нужна. А если и даёт, то поводы эти, как правило, печальны. Осознавая, что возможности узнать, чего же мы хотим на самом деле, скупы и безотрадны, многие воздевают руки к небесам и с пафосом требуют оставить себя в покое. Что значит – не перегружать излишними печалями, заботами, трудами и ответственностью. Они жаждут уединения, но не одиночества. Стремятся к тишине, но не безмолвию. Ищут глубины, но не бездны. Хотят определённости, но не безысходности. А чтобы получить всё это, необходимо понять, как этого достичь. Но понимание возможно лишь в покое, а не в движении. И потому стремление к тихой гавани, изолированной от житейской суеты, создаёт иллюзию того, что разрешение всех вопросов таится за стенкой, в соседней комнате, и надо лишь войти туда и взять себе то, что там лежит. В минуту, когда такие беспредметные мечтания вдруг реализуются, человек переступает порог заветной комнаты и, получая долгожданный покой, сталкивается с тем, чего меньше всего ожидал: со всепоглощающей внутренней пустотой. Столь плотной и осязаемой, что она парализует волю ко всякой мысли и действию. В страхе человек захлопывает дверь, спешно погружается в дела и предпочитает уже больше никогда не возвращаться мыслями к этому страшному месту.
Всё это происходит потому, что никто не делает различия между формой, в которой выражено стремление к самосознанию, и содержанием этого стремления. Воззвание к небесам и к окружающим «Оставьте меня в покое!» поражает своей буквальностью, не оставляя возможности почувствовать, что между покоем и спокойствием пролегает пропасть, преодоление которой и есть одна из жизненных задач любого человека. Ведь покой – всего лишь претензия к внешним обстоятельствам, повлиять на которые подчас невозможно. А спокойствие – способность ясно мыслить и чувствовать вопреки любым обстоятельствам. Вот именно этой способности и не хватает каждому, кто требует оставить себя в покое. Выбитые из колеи борьбой за навязанные извне цели, люди обнаруживают себя потерянными в собственной пустоте, и с этих пор предпочитают забытьё размышлению, иллюзию – пониманию, а покой – спокойствию.
Покой и спокойствие
Покой и спокойствие
Мечтой о покое над гладью морскою
Любой усыплён, как спокойной волною.
Нам снится спокойствие, словно с покоем
Спокойствие быть перестанет мечтою.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Дубовцев
Название изображения: «*»
Источник изображения
Не стоит забывать, что мечта о покое порождается стремлением бежать от беспокойства. Но в действительности противовесом беспокойству всегда было спокойствие, а не покой. Тем, кто этого не понимает, грозит жестокое разочарование. Можно всю жизнь положить на то, чтобы однажды оказаться в шезлонге на берегу собственного острова, с тем, чтобы провожать закат с коктейлем в руке. Но когда такой момент настанет, будет очень обидно поперхнуться приторной жижей от внезапного осознания: всё, чем пожертвовано ради этого момента, и было твоей настоящей жизнью. А эта парная благодать вокруг – всего лишь картинка из маминого журнала, когда-то случайно запавшая в память и отравившая собой всю эту бесполезную и теперь уже никому не нужную жизнь.
Митохондриальная Ева
Сын, мною порождённый, всечасно ждёт меня, а если я не приду, он перестанет быть.
Есть некая таинственная связь между вопросом о смысле жизни и библейскими намёками на одиночество Бога. К первому относятся не только терзания о бренности существования и недоумение из области «За что мне это?», но и парадоксы восприятия пространства и времени, и подвижничество, и экстрим, и наркотическая бездна, и революции, а также обычные стяжательство, излишества и подлость – человек просто не знает, на что употребить себя. Из разряда второго – не только легенда о сотворении мира и недвусмысленный мотив Господа, побудивший его к сотворению Евы (дабы уберечь Адама от одиночества), но и самая загадочная фраза всех времён и народов «Вначале было слово», и довольно странные представления о райских кущах и досуге Всевышнего, внемлющего хвалам ангелов и праведников в свой адрес, и удивительный повод для изгнания первых людей из райского сада, согрешивших познанием. Эта связь проявляется в том, что, отправляясь разгадывать секреты бытия в противоположные стороны – вовне или внутрь себя – ищущие человеческие умы всё равно встречаются в запредельном, на обратной стороне сферы, не видимой глазу, там, где люди ходят вверх ногами.
Представить себя бессмертным, обречённым на вечность, также невозможно, как осознать свою абсолютную конечность. Мозг пасует пред такой перспективой. Представить себя всемогущим Богом, не имеющим ни одного неудовлетворённого желания? Не наделённым возможностью хотеть и в вечности пребывающим под гимны в свою честь? Или вообразить себя слоняющимся по райским садам без всякой возможности к чему-то стремиться – в награду за праведную, и навсегда уже недоступную земную жизнь? Что бы вы сделали на месте Всемогущего, чтобы от такой безысходности не уничтожить самого себя? Выход только один: создать Другого по образу и подобию своему, открыть ему познание добра и зла и наделить его свободой выбора между тем и другим. Только при таких условиях с Другим возможно общение, с порождаемыми этим общением разочарованием и надеждою, единением и непримиримостью, обидами и прощением, открытиями и размышлениями, – с любовью и ненавистью, наконец. И в том общении – единственное спасение от приторной райской медоточивости и пресной бессмысленности собственного всемогущества.
А после сотворения из этих соображений собеседника, Господа встретила и первая неожиданность – первая в череде грядущей бесконечности неожиданностей, к которой Он подспудно и стремился. Эта неожиданность состояла в том, что общения с Адамом не вышло, ибо человек был сотворён во имя общения, а Бог – не был, ибо человек ещё не ведал ни добра, ни зла, а невинным Богу был неинтересен, как неинтересны были в постоянстве своём ангелы. И, принимая на себя роль зрителя начавшегося спектакля и вершителя судеб, Господь создал человеку пару – из ребра адамова вышла Ева, с тем чтобы скрасить человеку одиночество, вместе пасть с ним во грехе познания и вместе пойти через тернии в вечном стремлении к недостижимому совершенству. К тому совершенству, от которого бежал Господь, сотворив себе собеседника. И от которого убережёт Он и человека, отныне и присно.
Вот почему нераскрываема загадка смысла жизни, вот почему мозг пасует перед её пониманием! Потому только, что это уравнение не имеет решения, ибо решение не распространяется за пределы процесса его обдумывания. Смысл жизни – в стремлении к заведомо недостижимому совершенству, достижение которого аннулировало бы её смысл. Вот почему от открытия Митохондриальной ДНК, породнившей всех женщин на планете, так веет умиротворением страждущих: кажется, роль Евы, как прародительницы рода человеческого, не исчерпывается одним лишь плодом познания. Ева – замок в той двери, за которой ведётся игра в несовершенство Бога, и ключ к которому Всевышний так искусно выточил в виде своего несостоявшегося собеседника.
Митохондриальная Ева
Митохондриальная Ева
Сто сорок тысяч лет назад она жила на свете,
И у детей её детей с тех пор рождались дети.
Пусть кто-то в небеса глядит, а кто-то землю роет,
Она одна нас всех роднит – и трусов, и героев.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Vladimir Stadnik
Название изображения: «В парке Триасового периода»
Источник изображения
Бог обрёл смысл своего существования, только лишив себя всемогущества, ведь смысл – это единственное, чего ему недоставало прежде. И этим же Он отнял смысл у творения своего: дав нам возможность преподносить Ему сюрпризы, он обрёк нас на вечное и неизбывное стремление к всемогуществу, которое всегда будет для человека бесконечной дорогой к совершенству, недостижимым горизонтом ограничивающему собой круг познания. У нас есть цель, и её смысл – в движении к цели. Благодаря чему и у Бога теперь есть смысл: победив своё одиночество и отказавшись от всемогущества, Он стал участником игры в Своё несовершенство, зрителем и режиссёром спектакля по имени Жизнь. Вот почему, оказывается, мы с Ним нужны друг другу.
Эффект присутствия
“Я есть” означает “меня не было”, “меня могло не быть”, “меня может не быть”, “меня не будет”.
Некоторым художественным изображениям свойственен эффект присутствия. Они способны настолько завладеть воображением зрителя, что его буквально засасывает в картину, он отождествляет себя с изображённым на ней, вживается в увиденное, ощущает себя в обстановке, созданной волей и мастерством художника. Для достижения этого эффекта используются разные приёмы. Их выбор зависит от того, в каком жанре выполнена работа и на какую аудиторию рассчитана. Но часто они используются неосознанно, в силу того, что художник сам погружается в своё творение, сживаясь с ним. А иногда зритель парализуется и картиной, в которой нет никаких видимых зацепок для воображения – просто потому, что изображение попало в резонанс его состоянию, мироощущению, размышлениям, или ужалило уколом ассоциативной памяти. Так или иначе, временами случается, что зрители населяют полотно самими собой, и оттого с такою картиной творится неладное: она уже сама, в свою очередь, словно покидает обрамлённую плоскость статичности и скальпелем внедряется в подкорку. Потом всем уже кажется, что иначе и быть не могло.
Возвращаясь к приёмам, вызывающим эффект присутствия, обратимся к пейзажу – этому вечному и красноречивейшему из жанров изобразительного искусства. Благодаря фотографии пейзажная сокровищница наполнена бесчисленными видами дивных уголков, приятных местечек и уютных видов. Некоторые из них особенно хороши тем, что так и манят оказаться среди всей своей красоты и впитать её в себя, став её частью. Смотришь на них – и слышится шум воды, шелест ветра, крики птиц, ощущаются запахи и отдохновение прохлады. За счёт чего это происходит? Безусловно, тут не обходится без чисто изобразительного мастерства автора, способного заставить словно бы трепетать каждую травинку в олицетворение реальности изображаемого. Но мало этого: художник должен дать зрителю увидеть самого себя, зрителя, на полотне. Как? Да очень просто!
Преподносить пейзаж необходимо лишь в том ракурсе, в котором любой, находись он по ту сторону холста, самолично мог бы любоваться окружающим миром. Таким ярким объединяющим жестом художника может послужить любой предмет из окружающей зрителей реальности, приглашающе помещённый в картину. Тем самым налаживается связь между воображаемым и действительным, и картина заявляет свои права на присутствие в этом мире. Как и наоборот: каждый, полюбовавшийся ею, получает залог своего сопричастия видимым им дивным красотам, наполняясь ощущением полноты своего бытия. Так, сделав элементом пейзажа обычную скамейку, можно одарить зрителя волшебным ощущением личного участия в пейзаже. Удивительно, что и в самой реальности мы не так уж часто получаем это чувство. Лишь в редкие минуты созерцательного оно посещает нас, лаская сознание неизбывным «Я есть! Я живу! Я чувствую!» Присядем же на скамейку.
Эффект присутствия
Эффект присутствия
Великою картиной бытия
Пленится взор, и хочется успеть
За краткий миг земного жития
Себя среди пейзажа разглядеть.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Bobyleva Galina
Название изображения: «Все ещё спокойная Исландия»
Источник изображения
Глубоко символичные элементы картины сложились в гармоничную мозаику сущего. В центре внимания – отточенная фактура низвергающихся вод, оттенённая выразительным зелёным уступом и распыляемая в туман. Облака с голубыми просветами, намекающими на состоявшийся восход, одухотворяют холмы, сплошь покрытые притягательным жёлто-зелёным бархатом. Каменистая отмель увенчана торжествующей полоской спокойной воды. И на волне единственного островка высокой травы, как на ладони, протянутой навстречу прекрасному – недвусмысленным приглашением присесть и впитать в себя это богатство – обычная садовая скамейка. Та самая, на которой мысленно расположился зритель, очарованный необъяснимым эффектом присутствия. Да и надо ли объяснять ещё что-либо, если этим единственным чувством – «Я есть!» – определяется миссия созерцаемого, исчерпываются все дальнейшие рассуждения и постулируется творческий успех автора?
Железобетонный покой
У того, кто отовсюду гоним, есть лишь один дом, одно пристанище – взволнованное сердце другого человека.
В поисках покоя, защищаясь от проявлений стихии, доисторический человек впервые положил камень на две опоры. Укрывшись под тем камнем от дождя, понял он, что это хорошо. Так началась история архитектуры. И нет человеку с тех пор покоя! Как ни положит он очередной камень на опоры, всё неудовлетворён. То криво, то непрочно, то протекает, то продувает, то просвечивает. А то и вовсе некрасиво. Сметает человек построенное бульдозерами, низводит взрывчатками и ровняет с землёю бомбами, расчищает место, строит заново. И новое выходит лучше старого: прочнее, практичнее, больше и красивее. И кажется, что получилось, наконец, построить то, что хотел. Входит человек в новый дом и понимает, что нет в этом доме ему покоя. И мечется из угла в угол, терзаемый сомнениями, и ищет себя в своём доме, и не находит.
А всё потому, что вовсе не в доме дело тут. Ибо дом – лишь веха на пути, обозначившая достижение. И как только положен в стену дома последний камень, человеку, построившему его, открывается прежде неведомое: не ради дома старался он, таская камни. А потому лишь только, чтоб окрылить мечтою жизнь, придать смысл ежедневному деланию своему. И тут с человеком происходит страшное: построив, наконец, дом, обретя посредством его себе опору в жизни, он вдруг чувствует, что почва уходит у него из-под ног. А ещё, что если останется он в доме своём, то обратится тот дом ему склепом, могилой. Не такого покоя искал человек!
Бросает он построенное, снимается с насиженных мест и покидает гнездо своё. Уходит искать то, что потерял, обретя дом. А дом остаётся стоять, неспешно превращаясь в развалины. Заметается песком, или затопляется водою, или размётывается ветрами, или пожирается огнями. Стихии природы возвращают его к началу, из которого он вышел. Длится это долго, по человеческим меркам – незаметно. Уж и хозяин дома умер на чужбине от старости, а дом всё стоит, всё рушится. И столько людей за это время мимо него проходит, что и не сосчитать. И все разные: кто скользнёт по развалинам равнодушным взглядом, а кто остановится, любуясь, задумается. Встречаются среди них и такие, которые домом тем вдохновляются к созиданию. Кто стихи сложит, кто песню, а кто и книгу напишет. Иной с мольбертом просидит средь развалин весь день. А кто-то – с фотокамерой ходит. Походит-походит, придёт домой и ну колдовать над отснятым. Итогом того колдовства иногда такая красота получается, о которой прежде и не слыхали. Ходят смотреть на ту красоту, головою качают, промеж собой перешёптываются и всё гадают: как же из этой старой развалины такая радость получилась, что хоть на стену вешай – век не налюбуешься? Смотрят люди на красоту эту, и разливается по душам их долгожданный покой.
Железобетонный покой
Железобетонный покой
Над временем не властны города,
Сотрутся в пыль, исчезнут без следа.
Лишь те из них, что вдохновят поэта,
Не поглотит забвения вода.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Нестеровский
Название изображения: «Лаконизмы (цветной вариант)»
Источник изображения
Символом вечного и безрезультатного поиска покоя возвышаются посреди водного зеркала два нелепых железобетонных остова. Один в другом – перспективою. Небо с водою, в друг друга смотрящиеся – гармонией. Исчезающий горизонт дарует внедетальную свободу домысливания. Лаконичные наросты, выщерблены, ржавая петля обмениваются молчанием. Ничто не шелохнётся. Итог исканий человеческих безмолвен. Над миром простирается железобетонное спокойствие.
Автоматизм восприятия
Доверяй, но проверяй.
Народная мудрость
Мы принимаем желаемое за действительное куда чаще, чем это может показаться. Бывает, в упор не замечаем очевидного, ибо оно неожидаемо. А то – надумываем себе несуществующее, поскольку убеждены в реальности выдуманного. Эти схемы закреплены в психике социальным опытом, поскольку склонность перепроверять само собой разумеющееся перегружает мозг и означает шизофрению. Жутко даже представить себе, во что превратилась бы жизнь, если бы её носитель вынужден был каждый раз задумываться о том, что он видит перед собой, хоть и видел это вчера; куда следует переносить вес тела, чтобы сделать шаг; какие мышцы нужно сократить, а какие расслабить, чтобы дышать. Самые элементарные навыки человеческого организма закреплены на уровне врождённых инстинктов и управляются спинным мозгом, поэтому редко кому приходится задумываться о том, как сделать глоток, когда отдёрнуть руку от утюга или каким образом следует сходить на горшок.
Но у этого инстинктивного защитного автоматизма есть и оборотная сторона. Куда более сложные психические процессы, управляемые уже не спинным, а головным мозгом, в целях экономии сил также автоматизируются, ведь оба мозга устроены идентично. Инстинкты, приобретаемые с опытом, облегчают жизнь, но и обедняют её. Никто не ищет каждый вечер выключатель в своей квартире, не задумывается о том, куда поворачивать водопроводный кран и не сомневается в личности того, кто гремит на кухне посудой или сопит в комнате на диване: дико было бы ежеминутно проверять всё это. Но фикус в том, что, привыкнув к определённым условностям окружающего мира, мы перестаём контролировать их, и многое принимаем на веру.
Например, это хорошо проявляется в законах перспективы, нарушение которых по этой причине именуется «обманом зрения». Если, скажем, какие-либо предметы, имитирующие вещи из нашего привычного окружения, сконструировать трапециевидными, а не привычно прямоугольными (книга, окно, автомобиль, что угодно), то наши глаза не увидят этого. Мозг примет искажение формы всего лишь за изменение угла зрения. И как мы ни будем себя уговаривать, что перед нами просто кривой, а не повёрнутый, предмет, убедиться в этом не удастся. И этот автоматизм человеческого мозга можно очень плодотворно использовать в живописи и фотографии.
Представленная ниже работа – панорамный снимок здания и прилегающей к нему площади. В силу сферической всеохватности кадра боковые фрагменты здания искажены, они закругляются. Но, что удивительно, несмотря на то, что при переносе на плоскость фотоснимка стены здания искривились, глаз всё равно видит их прямыми – только потому, что мягких домов не бывает. А теперь представим себе, что некий безумный архитектор возвёл за окном здание со сферически закругляющимися стенами, кривое здание, имитирующее прямоту своими трапециевидными окнами. Дело в том, что этой кривизны никто не заметит.
Автоматизм восприятия
Автоматизм восприятия
Никто не слышал, как стена дворца
К фонтану наклонившись, прошептала:
Лицом к лицу не увидать лица,
Нас не заметят, ты же видишь сам,
Людей здесь нет, и нас для них не стало.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Quattro
Название изображения: «Триумф-палас»
Источник изображения
Обман зрения имеет место не потому, что есть обман, а потому, что существует зрение. Если бы наше зрение было устроено по-другому, то и мир выглядел бы иначе. Ведь глаза человека могли быть сетчатыми, как у мухи, или располагаться на месте ушей, как у птицы. И тогда прямые линии не казались бы прямыми, да и самого понятия прямой не существовало бы. Тогда перспектива имела бы для нас форму шара, треугольника, ромба, а не трапеции. Тогда только единицы из нас замечали бы то, что для нас теперешних является само собой разумеющимся. Они делали бы удивительные открытия о мире, благодаря сниженному автоматизму восприятия. Потому-то творческий процесс и возможен лишь на границе между нормой и психическим недугом.
Луч под облаком
Технологическая революция в разгаре. Крайние формы тождества между сознанием и технологией исключают человека и всё человеческое из ранга художественного, отбрасывая духовное, как изживший себя атавизм. Примером тому творчество биомеханоидов. Другая крайность этого процесса – до безрассудства доверчивое и безоглядное погружение в сказочность, жертвенное фэнтези. Но имеет ли это тождество выход в будущее? Наилучшие перспективы его развития, вероятно, у многообразия новых форм, простирающихся где-то между означенными границами. Одна из таких форм – урбанистические пейзажи с подчёркнутыми природными якорями. В таких работах важна не сама завораживающая и, что греха таить, коварно отупляющая красота стеклянно-стальных перспектив и мудрёных технотронных ракурсов. Важны штрихи живого на этом фоне и в этом обрамлении. Нежность зелёного ростка, пробившегося сквозь асфальт – самый элементарный из бесконечного ряда символов такого рода.
Впрочем, и сама нежность живого в таких сочетаниях обманчива. Даже самым лаконичным и гармоничным работам, выполненным по таким законам, не удаётся избежать подтекста тревожности. Причина этого в том, что, как ни крути, живое всё равно находится в вечной вражде с чужеродным скальпелем технологий, стремясь отторгнуть от себя его беспощадное тело. И если человек не уничтожит сам себя, у природы всегда остаётся шанс на победу: самого царя природы можно сразить вирусами, а все его следы стереть в порошок за какую-то сотню лет. Технологическое сознание знает об этом, и делает всё возможное, чтобы подчинить своему контролю могучее биологическое бессознательное. И битва эта, увы, беспощадна. По крайней мере, до тех пор, пока с людьми не случится какого-либо гипотетического духовного прозрения.
Выразителем описанной тревоги как раз и становятся урбанистические красоты с элементом живого. И потому, наверное, эти нежнейшие средоточия красоты на фоне мёртвой геометрии города выглядят так необъяснимо зловеще.
Луч под облаком
Луч под облаком
Из-под облака город туманный
Просверкал, медным солнцем звеня,
И в тумане, печальном и странном
Растворился, молчанье храня.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Павел Киселев
Название изображения: «Призрачный Гонконг»
Источник изображения
Современные пейзажи молчаливы. Не потому, что не умеют шуметь. Нынешнее время как раз очень шумливо, но шумит оно бессвязно, его звуки не квалифицируемы в понятия, ибо слиты в нерасчленимое гудение. Индикатор этого онемения – бессильная манера молодых художников называть свои работы так: «***», или так: «…», то есть, никак не называть. И в ответ – беспомощные потуги их благодарной аудитории выразить свой восторг односложными междометиями («Интересно!», «Фантастически!», «Потрясающе!» – словом, «Вау!»), ибо аудитория сия не в силах связать и двух слов, чтобы хоть как-то овеществить то бесформенное бурление, что захватывает их отвыкший от работы головной мозг при виде действительно занимательных, но так и не названных, изображений. Что поделать, природа человеческого ума скудеет под давлением технологий, готовых вытеснить всё живое даже из-под черепной коробки собственного создателя. Кто знает, быть может луч, прорвавшийся сегодня в городские лабиринты, действительно маяк указующий. А может быть, и предвестник пожара.
Соль небес
Тонкая ткань художественного – того самого, к чему тянется душа, когда мы говорим, что она тянется к прекрасному – может проявляться в самых незначительных деталях произведения искусства. Но именно эти детали делают его таковым. Ощутив аромат прекрасного, мы, зрители, уже знаем – не узнаём, не понимаем, не догадываемся, а именно знаем, той частью своего существа, что питается духовными связями с миром – мы знаем, и с каждым вдохом это знание крепнет, что наша жизнь не бессмысленна, наше «я» бесконечно, нам есть ради чего поднимать голову к небу, и у нас имеются веские основания жить, и наше право любить – истинно. Вот для чего нужно искусство, и вот почему оно всегда будет важнее науки, природы и медитации. Искусство даёт возможность каждому человеку знать, кто он, зачем живёт и чем ему руководствоваться в своих поступках. А вот наука (знания, техника, медицина), природа (инстинкты, явления, социум) и медитация (духовные практики, религия, мистика) никогда не дадут ответа на эти простые и главные вопросы. Хоть и пытаются. Только искусство, как нить сокровенного знания и любви, протянувшаяся от человека к человеку сквозь годы и расстояния, объясняет, вдохновляет и ориентирует. Каждого. Всех. Без оговорок.
Но как же это происходит? Почему, например, из двух стихотворений, написанных одинаковым размером, посвящённых одному и тому же предмету, одно шедевр, другое – беспомощный жалкий пшик, который и читать-то неловко? Как одна простая мелодия оказывается «Шуткой» Баха, а другая – блатной грязью? За счёт чего на одно обнажённое женское тело со всего мира съезжаются любоваться в музей, а от другого смущённо отворачиваются и подальше отводят детей? Какими деталями объяснить это различие? В чём же божественная соль прекрасного?
Среди наиболее доступных тем, проще других открывающих человеку дорогу к прекрасному, в изобразительном искусстве всегда были пейзаж и женское тело. Кто из нас не замирал перед морскими закатами и заснеженными деревьями? Кто не любовался совершенством линий, рождённых кистью Рембрандта? Но эта щемящая выразительность заданных тем сыграла с ними же злую шутку: большинство зрителей, наделённых даром видеть, но обделённых возможностью выразить ощущаемое, этой своей обделённости не осознают, и берутся множить лубок. Сталкиваясь с очевидной своей беспомощностью перед прекрасным, они сосредотачиваются на языке науки, природы или медитации, полагая эти методики оправданием своему художественному бессилию. И в результате множится кич – морские закаты с пальмами, заснеженные ёлки и выгнутые женские тела со всеми своими воспрянувшими сосцами и гламурно выбритыми лобками – всё это лезет из всех щелей, куда ни глянь. И техногенные подёнщики, мнящие себя авангардом искусства, орут на тебя из ящика, с обложек журналов, со страниц фотосайта, подсовывая свою выверенную математику в замен чувству, которым они оказались обделены только потому, что стучатся к искусству к не в те двери. А за ними – бесчисленные подражатели окунают в краску своих бездушных натурщиц, выискивают в Килиманджаро душную экзотику и кропят над цифровыми мирами, не понимая, что занимаются бездарным прожиганием своего единственного таланта – быть зрителями в сотворчестве, но не творцами.
Поэтому, окунаясь в детали действительно прекрасного произведения, не стоит забывать, что их смакование в контексте художественной интерпретации не имеет ничего общего с сухим техническим анализом, и не ставит, в отличие от него, перед собой цели вычленить из этих деталей зерно успеха. Ведь это и невозможно. Ибо само понятие «успех» – всего лишь производная от распространённой иллюзии, что якобы счастье и смысл жизни таятся в потреблении, а не в жертвовании собой. До тех пор, пока ремесленники не поймут этого, они будут толпиться перед прекрасным у запертых дверей, завистливо поглядывая не тех, кто выбрал искусство и блаженствует на творческом подъёме. Со стороны кажется, что им так легко!
Соль небес
Соль небес
Не в зеркале воды, не в синем поднебесье,
Не в лёгкости шагов и не в изгибе тел
Струится красоты таинственная песня –
Она звучит лишь в том, кто с нею вместе пел.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Сапаров
Название изображения: «Уюни»
Источник изображения
Невеста с этой фотографии вкрадывается в эмоциональную жизнь зрителя постепенно, с каждой новой деталью, открываемой внимательному взгляду очередной секундой, проведённой наедине с этим изображением. Сначала мы очарованы её позой, тем ракурсом, что выбран для снимка. Наслаждаемся изгибом стана и невероятно гармоничным, ласкающим глаз сочетанием белого и небесного. Затем с удивлением обнаруживаем отражение её фигуры, замечаем, что движется она по зеркалу воды, не всколыхнув его. Вдруг видим, как сходятся все смысловые линии изображения от краёв к центру, к талии, пресеченной линией горизонта. На этом зеркале воды никогда не бывает волн: в действительности оно слишком солоно и тяжело для этого. И абсолютная солёность эта совершенна, непостижима, символична: тут в красоте своей кристаллизовалась соль небес.
Невидимые реки
Большую часть информации о мире мы получаем благодаря зрению. Но видимый диапазон излучения – лишь ничтожная часть всего богатства красок, из которых состоит мир, словно узенькая щель в километровом заборе. Поэтому физики не будут возражать против того, что мы почти ничего не видим.
На протяжении всей жизни мы терзаемы подозрением, что мир вокруг нас совсем не такой, каким мы привыкли его видеть. И невидимые сущности, повсюду окружающие нас, составляют значительную, если не ключевую, часть его природы. И лишь их нечаянное воздействие на нас проявляется трепетом непознанного в самой глубине сердца. Так что и лирики не будут спорить с тем, что мы почти слепы.
В эпоху Возрождения проявлением разума, разумности, здравого смысла считалось опираться в познании лишь на собственный опыт и верить только проявлениям зримого. Во времена смуты, войны, потрясений, тонкая мембрана опыта, данного в ощущениях, лопается во многих местах, и реальностью завладевает потустороннее. Невежественный люд превозносит астрологов, чревовещателей, ведуний, ища защиты в запредельном. А учёные заговаривают о массе души и запугивают мир математическими описаниями её модели.
Но каковы бы ни были времена, причастность индивидуума к непознанному, его способность узревать невидимое, двигать взглядом предметы или погружать сознание в токи времени, всегда остаётся проявлением избранности и сопричастности величайшим секретам бытия. В сознании невежд это путь к благам материального – власти и богатству. В понимании мечтателей это дорога к высшим ценностям жизни – бессмертию и свободе. В лице и тех, и других, способность кого-либо к соприкосновению с невидимым – достаточный повод для благоговения.
Художники, богаче прочих наделённые и фантазией, и навыком придать ей материальные формы, отлично осведомлены о таком положении вещей. И потому во все времена усердно эксплуатируют тему. Их полотна изобилуют проявлениями духовных энергий. Взглянув на лучшие из этих работ, невозможно отделаться от скрежета собственной заржавленной совести, приводимой в движение их молчаливыми застывшими образами.
Но то, что узрели творцы, обычному серому люду в реальности не увидеть. Мы созерцаем невидимое, лишь потребляя продукты искусства. Но, коль скоро, все люди разные – и по интеллектуальному уровню, и по чуткости души, да и самого зрения – то одним достаточно изгиба рембрандтовой руки на плече у блудного сына, чтобы прийти в состояние резонанса, других же и прямолинейные пощёчины Босха не в состоянии пронять. А потому и способов, и степеней проявления сопричастности тайнам бытия у живописцев и фотографов немало.
Невидимые реки
Невидимые реки
Невидимой рекою реальность бытия
Струится над тобою, прозрачностью звеня.
И ты, глазам не веря, одолевая страх,
Шагнул вперёд сквозь время на лодку в небесах.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: AmigoSanches
Название изображения: «Ущелье Невидимой Реки»
Источник изображения
Пока длились детство и юность, человек искал признания в глазах окружающих посредством намёков на сопричастность тайне: интересовался магией, гипнозом, спиритизмом и нумерологией. С наступлением зрелости его любопытство окрашивается в глубоко личные тона: в конце концов, становится не столь важно, что о тебе подумают другие, сколь существенна собственная ограниченность перед лицом бесконечного и прекрасного мира. И в этот момент его душа ступает на узкую тропу, ведущую к мудрости. Впереди – бесконечный и тернистый путь к самосознанию. Маяками на нём – художественные полотна, прямо или косвенно указующие направление для следующего шага.
Избушка-норушка
Сегодня последняя пятница 2009 года, а значит, коль скоро мы пишем по пятницам, следующий выпуск Журнала художественных интерпретаций наши читатели увидят уже 1 января. Стало быть, пришла пора подвести некоторые итоги уходящего художественного года и задуматься о годе грядущем.
В этом году удалось окончательно определиться с форматом выпусков. Каждую пятницу наши читатели получают очередную картину и философско-поэтический комментарий к ней. Картины всегда такие, где есть, чем полюбоваться и над чем задуматься. Рассуждения всегда являются комментарием к художественному решению, его воплощению, а также – к тем чувствам и мыслям, которые оно вызывает. Стихи – квинтэссенция всего этого, плюс личные ощущения автора.
В будущем постараемся придерживаться избранного формата, поскольку он представляется удачным. Что касается изменений, то, скорее всего, обновим дизайн сайта, если удастся найти что-то подходящее, поскольку сегодняшний – не соответствует стилю текстов и изображений.
В качестве новогодней открытки с самыми добрыми пожеланиями примите Избушку-норушку, под сугробом, да с дымком.
Избушка-норушка
Избушка-норушка
Тишиной морозной лес ночной укрыт.
Огонёк в избушке – кто же там не спит?
Кто среди сугробов топит печь и ждёт?
Это к нам собрался в гости Новый год!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Михаил Вершинин
Название изображения: «ЛЕСНАЯ СКАЗКА ЕРГАКИ»
Источник изображения
Длительная выдержка, с которой сделан этот уютный снимок, придала струйке печного дыма стремительную мощь парового котла. Почему же эта деталь не воспринимается странностью? Просто потому, что замечать радостное и не огорчаться помехам – тоже искусство. Подвластное и зрителю, и художнику. Но если со зрительским настроением всё понятно, то секрет мастерства художника давайте так и оставим – новогодней тайной.
Беззащитность
Большинству проживающих в умеренном континентальном климате, например, в России, и в голову не придёт провести ночь на улице – не побродить, а именно переночевать. Люди не знают, как это сделать даже в городе и даже летом (разве что перебравшие), не говоря уже об осеннем лесе, например. Трудно себе вообразить, что будет с горожанами, если вдруг пропадёт электричество, тепло, вода. То есть, неожиданно и насовсем, без перспектив на возвращение. Наверное, случится страшное: дикость, мародёрство, убийства и людоедство. Потом – комендантский час, толпы беженцев и диктатура. И всё только потому, что человек беззащитен физически и дик социально. Голый безоружный человек в объятиях природы беспомощен: ему способна навредить любая козявка, в то время как сам он не сможет убить даже зайца. И потому-то обнажённое тело на лоне природы столь символично. Если это тело, конечно, изображено в художественной, а не порнографической манере.
Где-то в 70-80-х г.г. прошлого века в СССР попадался журнал под названием «Фотография в США». Сейчас уже невозможно вспомнить, было ли это периодическое издание или просто книга. Он содержал удивительно яркие и техничные для своего времени снимки: капля молока, разбивающаяся в корону на красной скатерти, регбисты в полёте за продолговатым мячом… А на одной из последних страниц был напечатан чёрно-белый снимок, по художественной силе превосходящий все остальные, действительно очень интересные работы. Там, посреди леса, в листьях папоротника лежал обнажённый ребёнок, девочка лет трёх или пяти. Она лежала на животе, и зрителю были видны лишь её спина и волосы. Поражало чувство беззащитности, которое буквально кричало из этого снимка.
С тех пор прошло много лет, и за это время подобная трактовка обнажённой натуры встречалась крайне редко. Почти каждый художник или фотограф, помещающий свою модель в объятия дикой природы, стремится подчеркнуть её, модели, эротизм: мелькнуть соском или лобком, приманивая взгляд зрителя совсем не тем, чем следовало бы. В погоне за дешёвыми утилитарными решениями художники забывают об истиной силе художественного, рождающейся на контрасте гладкости кожи и – грубости коры, корней и земли. Для них природа – лишь фон для половых органов, никак с телом не связанный. И в этом их трагическая ошибка: субретка в постельной позе, место которой на диване или на сцене, попала у них на свежий воздух, и оттого природа выглядит лишь ширмой на фоне эротики.
Истинная сила такой композиции проявится лишь тогда, когда всякий эротизм будет намеренно вычеркнут из полотна. Только тогда картина заиграет трагическими красками и пленит зрителя по-настоящему. Но для этого художнику придётся отказать себе в соблазне эротического обжорства, а сосредоточится на пейзаже и гармонии.
Беззащитность
Беззащитность
Туманом опровергнут горизонт.
Осеннее безмолвие нечётко.
Застыла нимфой ты над гладью вод.
За утро сизое не шелохнулась лодка.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Николай Никитин
Название изображения: «Тишина»
Источник изображения
Величественное спокойствие воды на этом снимке невероятно выразительно. Туман навевает таинственности. Поза модели беспомощна. И не задуматься над тем, что же произошло, просто невозможно. Отказ от эротизма открыл дорогу сюжетности и подчеркнул гармонию пейзажа. Теперь природа перестала быть ширмой, превратившись в персонажа загадочной истории, события которой зритель домысливает сам.