Искушение фотографией
Среди множества способов одолевать томительное Ничто, самый лучший – заниматься фотографией.
Хулио Кортасар. Слюни дьявола
В любом множестве найдётся место пустоте.
Википедия. «Ничто» в математике
С того момента, как сформировалось мышление, человек нуждается в самоопределении: каждому из нас необходимо убедиться в собственном существовании. В противном случае бытие не имело бы никакого смысла. Отсюда сон Чжуан-цзы о бабочке, которой снится, что она – Чжуан-цзы, отсюда утверждение Декарта: «Мыслю, следовательно, существую», и так далее. Определить своё место в мире и себя самого в собственном сознании – одна из ключевых задач, от решения которых, в конечном итоге, зависит отыскание и реализация смысла жизни каждого человека.
Но проблема в том, что в реальном мышлении этот вопрос никогда не бывает чётко сформулированным, и каждый раз его приходится решать не в отношении себя, а исходя из обстоятельств, навязанных окружающей действительностью. В лице этих обстоятельств выступают общественные традиции конкретной географической местности и исторической эпохи, куда входят воспитание, мораль, интеллектуально-психологические особенности личности и сформированное всем этим индивидуальное мировоззрение. Практически это выливается в представления о добре и зле, и о пути достижения счастья между этими полюсами, на которые опирается мотивировка поступков и удовлетворённость достигнутым. Несмотря на зыбкость и условность этого положения, именно оно удерживает личность в рамках социума, а индивидуальность – в пределах психической адекватности. Не будь его – нам не за что было бы зацепиться в этой жизни, поскольку за вуалью общественных установлений проглядывается такая чудовищная пустота, которая в мгновение ока способна опустошить любой разум и выхолостить любое воображение, стоит лишь заинтересоваться ею всерьёз.
Поэтому все мы условно договорились между собой, что есть такое слово: «надо», и изо всех сил стараемся следовать его требованиям, как термиты следуют своим инстинктам на строительстве термитника. В этом смысле мы ничем не отличаемся от насекомых, и наиболее откровенным общественным строем, с этой точки зрения, был социализм, поскольку большинство его строителей прямо осознавали, что действуют во имя будущих поколений, а не для того, чтобы что-то изменить в собственной жизни. Сейчас все мы – в более лживом и условном положении, ибо стремимся получить от жизни драйв здесь и сейчас, условно полагая, что острота ощущений и широта возможностей для их разнообразия есть достойный эквивалент счастья. И это проявляется не только в том, что многие всерьёз связывают уровень удовлетворённости с количеством нулей на банковском счёте (вдумайтесь – именно нулей!), но и в любых попытках самоопределиться через принадлежность к тому или иному виду деятельности, политическим убеждениям, национальной или религиозной общности, равно как и в попытках от такой принадлежности отмежеваться.
Но вот что странно: стоит в жизни человека произойти крушению любой из этих условностей, как он словно бы прозревает, взглянув на себя со стороны, но тут же с головой погружается в новые условности, ибо не в силах перенести абсолютное молчание непроницаемой пустоты за тонкой стенкой социального здания. Так, например, затюканные карьерными проблемами молодые родители, впервые за много лет прогуливающиеся в парке безо всякой цели (потому что с коляской), вдруг замечают шум листвы, чириканье воробьёв и цвет глаз друг у друга, и это может ошеломить настолько, что из категории «успешных менеджеров» они вдруг перепрыгивают в категорию «отцов семейства» и «хозяек очага», и с тем же жаром готовы будут биться за новые ценности. Так, молодые военные пенсионеры, оказавшись вне категории погон, с успехом заменявших им основные функции головного мозга, с ужасом осознают собственную никчемность и мгновенно меняют категорию «защитника родины» на категорию «горького пьяницы», хотя могли бы, наверное, добиться «на гражданке» большего, чем многие; но дело в том, что «гражданка» для них суть презренная «бессмыслица», где нет места подвигу. Так, кувырнувшиеся по здоровью переводят себя в ранг инвалидов духа, стоит лишь обзавестись всамделишными инвалидными корочками: оказывается, отсутствующей конечности или былого уровня сахара в крови как раз таки и не доставало для простого человеческого счастья, но прежде это как-то не осознавалось.
Каково же место фотографа в этом хитросплетении условностей? О, эта роль даст фору многим, ибо наделяет возможностью чувствовать себя наблюдателем, имеющим право верить, что наблюдение его непредвзято и самоценно, а то и бесценно, как свидетельство апостола, передающего миру весть об Истине. Сила его положения в том, что он способен к самоопределению через эти свидетельства, которые по традиции всё ещё считаются документальными, хотя на деле давно уже потеснили поприще фантазёров-рисовальщиков, откинув их за пределы эйфории, дарованной научно-техническим прогрессом. Теперь фотограф волен доработать запечатлённое и тем вознести себя в разряд демиурга этого мира. Он наслаждается своей принадлежностью к статусу творцов, наращивает мастерство обращения с отпечатками реальности и верит, что недалёк тот день, когда такие отпечатки заменят собой действительность в сером мире бесчисленных потребителей его творческого дерзновения.
Искушение фотографией
Искушение фотографией
Чарует панорама бытия
Охотников за красками пейзажа,
И мысль простая: «автор – это я»
Щекочет ум и сердце будоражит.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Andrew Mayovskyy
Название изображения: «***»
Источник изображения
Мотивы современного пейзажного фотографа оголены в этой работе: ценность пейзажа, любой природной красоты на фотографии теперь не в том, чтоб восхититься, как прекрасен мир, не в том, чтоб ощутить, как повезло нам жить в этом совершенном великолепии, и не в том, как грандиозен замысел Творца, являющего через краски мира нам величие своё, нет. Смысл всех этих блистательных пейзажей, экзотических мест и удивительных явлений на планете, зафиксированных зорким глазом фотографа, теперь в ином: дать зрителю понять, что фотограф там был, фотограф это застал и фотограф сумел запечатлеть это так, что у всех челюсть отваливается. Через красоту природы представитель клана фотохудожников самоутверждается в мире, обозначая в нём своё присутствие, свидетельствуя своим искусством прекрасное и тем как бы выцарапывая на камне истории своё заветное «Здесь был Вася». Хочется верить, что истинному таланту окажется по плечу преодолеть и это, очередное, искушение клановостью на тернистом творческом пути, избежав уколов зависти к своей удаче и обратив свои творения в радость сотворчества со зрителем.
Эффект структуры
Всё иллюзия. Конечно, и предыдущая фраза.
Станислав Ежи Лец
Если в дождливую погоду смотреть на уличные фонари сквозь ветки деревьев, то можно наблюдать любопытный оптический эффект – концентрические круги из мокрых ветвей вокруг источника света. Несмотря на то, что ветви расположены хаотично, в их случайном месиве волшебным образом проявляется структура. Это происходит потому, что не все ветви в своём беспорядочном множестве участвуют в формировании рисунка, а лишь те, которые в данный момент оказались повёрнуты по отношению к источнику света с одной стороны, и к глазу наблюдателя – с другой, так, что частью своей поверхности отразили свет в сторону наблюдателя. Получилось, что уличный фонарь окружён тысячей крошечных зеркал, расположенных вокруг него по линиям вложенных друг в друга окружностей, и отражения их рождают вокруг фонаря загадочный ореол. Всё это было бы не более чем очередным занимательным примером из оптики, если бы ни одна важная деталь: ветви дерева, сквозь которые мы взглянули на фонарь, являя собой гармонию, продолжают пребывать в хаосе.
Они не меняли своего положения, не выстраивались в систему, не обретали новых физических или химических свойств, с ними ничего не происходило. Они просто намокли от дождя и оказались между источником света и наблюдателем. Всё остальное произошло лишь внутри нашего глазного яблока: стечение обстоятельств в виде дождя, расположения предметов и концентрации внимания открыло нам структуру в хаосе, явную структуру там, где её явно нет. Возник эффект структуры, свойственный многим оптическим явлениям: радуге, гало, оппозиционному эффекту, и так далее – все они проявляются в виде структурированного пространства только из определённых позиций и при определённом стечении обстоятельств. И в этот момент окружающий мир становится объяснимым.
Точнее, не становится, а начинает казаться. Ведь с миром, как и с ветвями мокрого дерева, в этот момент ничего не происходит. Нечто происходит не с миром, а с нашим восприятием. И вот мы уже убеждены, что вселенная организована по воле высшего авторитета, развивается по направлению к поставленной цели, и наше место в ней определено этим авторитетом и наделено смыслом. Ведь мы видели это собственными глазами! Это может быть религиозная практика, эзотерический опыт, экстрасенсорные явления, а чаще – обычные совпадения – и вот мы уже руку на отсечение готовы отдать, доказывая с пеной у рта и себе самим, и окружающим, что всё в этом мире не просто так, что всё вокруг организовано разумной силой и стремится к высшему смыслу. Ведь об этом говорит нам наш личный опыт! Напрасно.
Мы забываем, что дерево не изменялось. И даже если деревьев будет бесчисленное множество, что в миллиард раз усилит хаос трепещущих на ветру миллиардов их листьев, и если вы сядете в самолет и подниметесь над этой неисчислимой массой крошечных зеркалец, и окажетесь между лесом и солнцем, и бросите взгляд на лес, то вы увидите в его хаосе столь совершенную структуру, что рука сама потянется за фотоаппаратом, а будущие зрители вашей фотографии будут восхищаться схваченным эффектом, а кто-то из них возьмёт да и выведет из этого наблюдения странную мысль: структуры не существует, и смысла нет, просто всё зависит от расположения источника света.
Эффект структуры
Эффект структуры
Есть тайный замысел в случайности любой.
Он часто именуется судьбой.
А если смысла вы не видите пока –
Пофантазируйте. Он там наверняка.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Борис Босарев
Название изображения: «Русский лес»
Источник изображения
Эффект структуры – не просто оптическое явление. Эта фотография – всего лишь иллюстрация к философскому обобщению. Заметьте: грибники, которые сейчас бродят внизу среди берёз, никогда не догадаются, как выглядит беспорядочная мешанина крон, окружающая их, из пролетающего над ними самолёта. Да и крон-то они не видят: перед глазами у них трава, палые листья и вожделенные шляпки. И так во всём: пока люди рыскают по лесу в поисках добычи, кого-то на пролетающем над ними самолёте осеняет очередное божественное откровение, и следующие две тысячи лет грибники пытаются объяснить друг другу, что же он видел.
Хомоцентрическая система
Всё во имя человека, всё для блага человека!
Советский лозунг
Коммунизм какое-то время маячил перед человечеством на горизонте и уже казался реальным, но так и остался сказкой. Не дотянули. Слишком слаба оказалась сущность человеческая, что называется, на передок. Всё ей хлеба и зрелищ подавай, да так, чтоб ничего за это не надо было делать. И до того сильно жаждет человек халявы, что готов ради неё и унизиться, и претерпеть, и поработиться, и душу продать. До того она ему сладкой кажется, что о цене, за неё уплачиваемой, он уже как-то и не задумывается. И оказывается та цена сплошь и рядом куда больше тех благ, что за неё приобретаются. Много больше, многократно, на много порядков, и вообще несравнимо больше. При таком соотношении, естественно, найдутся и те, кто будет понукать и выдаивать тех, кто понукаем и выдаиваем рад быть. И уж эти-то всё сделают ради того, чтобы и хлеба, и зрелищ халявных у быдла было ровно настолько, чтобы ценить тот хлеб и те зрелища, и бороться за них, и принимать их за благо, и жизнь свою жалкую мерить количеством хлеба и зрелищ, себе позволяемых за всё, что претерпевается.
Незадолго до коммунизма была у человека культура, до культуры – религия, перед религией – таинства, культы, идолища, а перед тем – дубина, меч, камень. Всегда была эта пресловутая карлмарксова дисциплинирующая «надстройка», и в чистом виде, и в разных сочетаниях. Но пришла мечта о коммунизме, и подточила она вековую общественную непримиримость, нарядила жестокую классовость в шутовские демократические и толерантные одежды. Хлеба и зрелищ – для всех, даром! – столько стало, что уж и не перевариваются. Дурную шутку сыграла мечта о всеобщих справедливости и благоденствии, чуть было не ставшая реальностью, со всем человечеством: попал человек в центр мира, да и застрял там. Это называется секуляризованным антропоцентризмом, когда в центре бытия оказывается его величество человек – во всей своей бессмысленности, бесцельности, воинствующей простоте, слабый на передок, почитающий хлеб и зрелища смыслом жизни, а их количество – мерой всему. Человек без религии, нравственности, морали, знаний, культуры, опыта, мыслительных навыков, чувства прекрасного, ответственности, свободы, смысла, без страха и совести – словом, человек без царя в голове.
И всё в этом мире закрутилось вокруг этого – такого! – человека. Всё, что ни делается – делается для его удовольствия, хрюкающей радости, повизгивающего блаженства. Чтобы было ему и тепло, и сытно, и вкусно, и занимательно, и приятно, и не страшно, и чтоб ни о чём не надо было думать… Хорош ли этот мир? Хорош. Прекрасен ли? Прекрасен! Чем же он так хорош и так прекрасен? А тем он хорош и прекрасен, что завершён. Тем, что совершенен. Совершенен, как всё завершённое. Завершён, как всякое совершенство. Никогда ещё человечество не было столь единым в избранной системе ценностей, столь слаженно действующим и столь замкнутым на себя. Наконец-то вызрел в недрах цивилизации её венец – совершенный потребитель. Система эта самодостаточна и выходов вовне – ни в пространстве, ни во времени – не имеет. Вот что такое совершенство: устойчивая, стабильная хомоцентрическая система.
Хомоцентрическая система
Хомоцентрическая система
Мир совершенен и завершён:
Вокруг тебя вращается
Калейдоскопом. А жизнь – лишь сон,
Который теперь не кончается.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Olevka
Название изображения: «Фотография о том, как Сергей Семенов смотрит на Манхеттен из окна отеля Миллениум»
Источник изображения
Блистательный Манхеттен – самый символичный пейзаж, который только можно было придумать для выражения этой идеи. Он, и правда, великолепен. Его геометрическая красота сворачивается вместе с самим пространством и временем вокруг стеклянного ячеистого шара. В окнах-ячейках – центры миров, и каждый из них – главный. Вот центр шара – это уютная комната с ложем и трапезой. Вот центр комнаты – это её владелец. Человек стоит у окна и ненасытно поглощает, впитывает в себя всю красоту мира. И в руках у него – геометрический и смысловой центр композиции – бокал с алкоголем, как символ того самого хлеба, что насыщает плоть, и тех самых зрелищ, что пресыщают все пять органов чувств. Блаженная истома разливается по геометрическому совершенству кадра, в центре которого не могло быть больше ничего, кроме этого всепоглощающего и всё объясняющего символа. Красота и совершенство. Законченность мира. Безнадёжность.
Свет старика
Смерти больше нет!
Армен Григорян, группа «Крематорий»
Тонкие пальцы смерти прикасаются к человеку задолго до роковой встречи: вычерчивают на лице морщины, обездвиживают костенеющие члены, больно царапают сердце. За долгие годы до появления в доме могильного запаха смерть начинает вглядываться в человека из зеркала, и он привыкает к её присутствию, приучаясь игнорировать зеркала. Она исподволь отбирает у человека желания, разменивая их на куда более скромные движения души, именуемые привычками. Мир вокруг умирающего постепенно суживается до пределов сначала города или деревни, где он живёт, затем – улицы и двора, потом – дома, наконец – комнаты, и в итоге – только постели. Это смерть отрезает лоскутами обретённое за долгие годы, крадёт и пространство, и память. Всё важнее становится трещина на стене, её величия не сравнить с мимолётностью мысли о судьбах отечества. Всё отчётливее – воспоминания из детства, в то время как то, что было год назад, а потом и вчера, не оставляет никакого следа. Грустная штука – смерть. И наглая. Всем взяла, обложила.
Но вот – вдруг мелькнёт среди серых унылых опущенных глаз, чьи обладатели сдали свои города на милость костлявого победителя, свет фонаря. Чем серее вокруг, чем гаже – тем ярче он светит, тем жарче манит, привлекает, растапливает воск уныния. Кто пробирается с тем фонарём в руках, по колено в трясине действительности? Чьё там лицо мелькнуло вдали, озолочённое волшебным светом? Это тот, кто не жалует смерть, не заигрывает с нею, не подпускает её к себе. Это тот, кто в зеркалах видит себя, не её. Тот, кто с годами обретает, а не теряет. Тот, в ком смерть разочаровалась, ибо он не стареет, а ступает в почтенный возраст. Не дряхлеет, а обретает спокойствие. Не скудеет, а мудреет. Уходит от раздражения и приходит к прощению. Отказывается от пустоты слов ради значительности молчания. Превращает беспечность в сосредоточенность. И вливается в мир, согласуя с ним ритм своего дыхания, становясь его частью.
Свет его фонаря называется счастьем. Он притягивает, как магнит. Хочется попасть в его тепло, прикоснуться к истине, познать глубину самой главной тайны и получить хоть немного огня в своё пользование. Но – нет. Пробирается путник сквозь серую мглу, и нельзя до него дотянуться. Он ступает шаг в шаг с каждым из окружающих, неспешно шествует из вчера в завтра, но исчезает так же внезапно, как появился. И мир вновь предстаёт во мраке тяжёлой безысходности. Не понять, не вымолить, не отнять промелькнувшего света. 3D, голограмма, иллюзия, дымка – сквозь пальцы протянутых рук утекает всё мимо. И тут вдруг становится ясно: всё сделанное, делаемое и планируемое тобой никуда не ведёт. Потому что единственное, что тебе нужно – это вот так же светить фонарём, который нельзя ни купить, ни отнять, ни заработать, ни получить в подарок. А ты только и делал, что покупал, отнимал, зарабатывал и надеялся на подарки. Не то. Чтобы быть путником, излучающим свет, нужно стать самому фонарём. А тех, кто горит, смерть не трогает.
Свет старика
Свет старика
Старик-рыбак одет легко, хоть вечереет:
Не тем, кто греется, тепло, а тем, кто греет.
Он свет зажёг для тех, кого на берегу заметил:
Светло не тем, кто с фонарём, а тем, кто светел.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Юрий Пустовой
Название изображения: «Рыбак»
Источник изображения
Фонарь в руках персонажа этой работы нужен не для того, чтобы осветить его лицо, а затем, чтобы мы поверили в реальность изображённого. Ведь каждому известно, что добиться высокой чёткости слабоосвещённого предмета возможно лишь при длительной выдержке и неподвижности объекта съёмки. И старик рисковал безнадёжно застыть восковой куклой, если бы не совпали два условия. В данном случае ситуационное везение и высокое техническое мастерство фотографа соединились в одном творческом достижении: изображение пульсирует жизнью на жёлто-оранжевых скулах, оттеняемых сизым пейзажем с горами, водою, корзиной и птицей. И свет на лице оказывается в тысячу раз ярче самого источника света, потому что именно так и светится жизнь. Она свидетельствует: смерти нет, покуда светел лик старика.
Вечность и море
Впадёте вскоре,
О невские струи, в пространное вы море,
Пройдёте навсегда,
Не возвратитеся из моря никогда, –
Так наши к вечности судьбина дни преводит,
И так оттоле жизнь обратно не приходит.
А.П.Сумароков
Церковь, как архитектурная единица, в культурном самоопределении не менее важна, чем само её предназначение в роли социального института. Христианский собор, исламская мечеть и даже буддийская ступа – все эти сооружения, кроме всего прочего, призваны задержать взгляд при обозрении пространства, заставить остановиться и задуматься. Море, хоть его никто и не уполномочивал на эту роль, располагает к тому же: вырвавшись на его бескрайний берег из твердокаменных сухопутных пространств, не устоять перед соблазном созерцания. Ну, а коли на его волнующем берегу окажется ещё и культовое сооружение – пиши пропало: защемит горло вечностью, дыхание захватит ощущением громады бытия и вышвырнет в раздумья о высоком, только успевай держать равновесие. Внемлите: церковь на берегу моря.
Но есть в этом блистательном союзе элементы, которые ускользают от глаз и сознания, поскольку развёрнуты за пределами настоящего и отданы на откуп иным чувствам. Они настолько важны, что без их неощутимого присутствия не вышло б целостной картины, и не было бы столь яркого чувства. Это – запах моря, шум моря, невидимая игра света в том воздухе, что простирается над морем. Всё это дарит нам предощущение того, что море вот-вот покажется, станет видимым, оно случится, состоится, станет частью окружающего нас мира. Но мы пока не отдаём себе отчёта в том, за счёт чего такое предчувствие селится в душе. Это сродни ожиданию чуда глазами ребёнка, прильнувшего к окошку вагона, везущего его к морю: он уже видит туманную необычность неба, распростёршегося над водой, но воду пока не видит; точнее – видит лишь внутренним взором, воображая, вбирая запахи, и шум, и свет, и всеобщее волнение, то и дело вскрикивая: «Вижу!», хотя глаза ещё не видят, но детская уже поёт.
Уже потом, приехав к долгожданному волшебству и насладившись его бликами, и шумом, и холодом, и упругостью, и вкусом, и запахом, и могуществом, и нежностью, мы просыпаемся наутро следующего дня ни свет ни заря, и видим за окошком воздух, и понимаем, что он не такой, как дома, он другой, он – воздух над морем. И до чего же сладко сознавать это! Во многом – только потому, что самого моря глаза ещё не видят, а в воображении оно уже распростёрлось и затопило душу величием бытия.
Художнику не дано овладеть всем этим салютом чувств, ибо в его власти лишь наше зрение. Но он вполне может воспользоваться нашим воображением, если, изображая море, скроет его от наших глаз, и тем переселит его в воображаемое пространство души, где будут не нужны уже ни уши, ни ноздри, ни язык, ни кожа. Сигналом к его возникновению в нашей фантазии будет однородность сырого тумана, мокрая подложка одинокого прибрежного камня и контрастный излом береговой линии. А в русло созерцательности мы будем направлены храмом, стоящим на берегу.
Вечность и море
Вечность и море
Волнует нам воображенье
Не храм на берегу морском,
Но вечности предвосхищенье
В тумане моря голубом.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анатолий Гордиенко
Название изображения: «Воскресенская церковь в Форосе»
Источник изображения
Возьмите листок бумаги и прикройте им на этой фотографии всё, что относится у суше: никакого моря здесь не окажется, лишь сплошь белёсо-голубая краска, не пространство и даже никакая не пелена. Отнимите бумагу. О, чудо! Как преобразила фантазия этот безликий фрагмент, аж водорослью в нос шибает! Но вот не будь столь ярок и геометричен храм на берегу – вся композиция обратилась бы лишь засвеченным пятном. Он – как щепотка имбиря в пряном лососе, главный секрет вкуса, не позволяющий этому краснобокому деликатесу обратиться обычною селёдкой. Вот и гурманы горизонтов застывают в восхищении пред этой церковью на берегу: здесь море с вечностью соединились силою вдохновлённого воображенья.
Эффект присутствия
“Я есть” означает “меня не было”, “меня могло не быть”, “меня может не быть”, “меня не будет”.
Некоторым художественным изображениям свойственен эффект присутствия. Они способны настолько завладеть воображением зрителя, что его буквально засасывает в картину, он отождествляет себя с изображённым на ней, вживается в увиденное, ощущает себя в обстановке, созданной волей и мастерством художника. Для достижения этого эффекта используются разные приёмы. Их выбор зависит от того, в каком жанре выполнена работа и на какую аудиторию рассчитана. Но часто они используются неосознанно, в силу того, что художник сам погружается в своё творение, сживаясь с ним. А иногда зритель парализуется и картиной, в которой нет никаких видимых зацепок для воображения – просто потому, что изображение попало в резонанс его состоянию, мироощущению, размышлениям, или ужалило уколом ассоциативной памяти. Так или иначе, временами случается, что зрители населяют полотно самими собой, и оттого с такою картиной творится неладное: она уже сама, в свою очередь, словно покидает обрамлённую плоскость статичности и скальпелем внедряется в подкорку. Потом всем уже кажется, что иначе и быть не могло.
Возвращаясь к приёмам, вызывающим эффект присутствия, обратимся к пейзажу – этому вечному и красноречивейшему из жанров изобразительного искусства. Благодаря фотографии пейзажная сокровищница наполнена бесчисленными видами дивных уголков, приятных местечек и уютных видов. Некоторые из них особенно хороши тем, что так и манят оказаться среди всей своей красоты и впитать её в себя, став её частью. Смотришь на них – и слышится шум воды, шелест ветра, крики птиц, ощущаются запахи и отдохновение прохлады. За счёт чего это происходит? Безусловно, тут не обходится без чисто изобразительного мастерства автора, способного заставить словно бы трепетать каждую травинку в олицетворение реальности изображаемого. Но мало этого: художник должен дать зрителю увидеть самого себя, зрителя, на полотне. Как? Да очень просто!
Преподносить пейзаж необходимо лишь в том ракурсе, в котором любой, находись он по ту сторону холста, самолично мог бы любоваться окружающим миром. Таким ярким объединяющим жестом художника может послужить любой предмет из окружающей зрителей реальности, приглашающе помещённый в картину. Тем самым налаживается связь между воображаемым и действительным, и картина заявляет свои права на присутствие в этом мире. Как и наоборот: каждый, полюбовавшийся ею, получает залог своего сопричастия видимым им дивным красотам, наполняясь ощущением полноты своего бытия. Так, сделав элементом пейзажа обычную скамейку, можно одарить зрителя волшебным ощущением личного участия в пейзаже. Удивительно, что и в самой реальности мы не так уж часто получаем это чувство. Лишь в редкие минуты созерцательного оно посещает нас, лаская сознание неизбывным «Я есть! Я живу! Я чувствую!» Присядем же на скамейку.
Эффект присутствия
Эффект присутствия
Великою картиной бытия
Пленится взор, и хочется успеть
За краткий миг земного жития
Себя среди пейзажа разглядеть.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Bobyleva Galina
Название изображения: «Все ещё спокойная Исландия»
Источник изображения
Глубоко символичные элементы картины сложились в гармоничную мозаику сущего. В центре внимания – отточенная фактура низвергающихся вод, оттенённая выразительным зелёным уступом и распыляемая в туман. Облака с голубыми просветами, намекающими на состоявшийся восход, одухотворяют холмы, сплошь покрытые притягательным жёлто-зелёным бархатом. Каменистая отмель увенчана торжествующей полоской спокойной воды. И на волне единственного островка высокой травы, как на ладони, протянутой навстречу прекрасному – недвусмысленным приглашением присесть и впитать в себя это богатство – обычная садовая скамейка. Та самая, на которой мысленно расположился зритель, очарованный необъяснимым эффектом присутствия. Да и надо ли объяснять ещё что-либо, если этим единственным чувством – «Я есть!» – определяется миссия созерцаемого, исчерпываются все дальнейшие рассуждения и постулируется творческий успех автора?
Соль небес
Тонкая ткань художественного – того самого, к чему тянется душа, когда мы говорим, что она тянется к прекрасному – может проявляться в самых незначительных деталях произведения искусства. Но именно эти детали делают его таковым. Ощутив аромат прекрасного, мы, зрители, уже знаем – не узнаём, не понимаем, не догадываемся, а именно знаем, той частью своего существа, что питается духовными связями с миром – мы знаем, и с каждым вдохом это знание крепнет, что наша жизнь не бессмысленна, наше «я» бесконечно, нам есть ради чего поднимать голову к небу, и у нас имеются веские основания жить, и наше право любить – истинно. Вот для чего нужно искусство, и вот почему оно всегда будет важнее науки, природы и медитации. Искусство даёт возможность каждому человеку знать, кто он, зачем живёт и чем ему руководствоваться в своих поступках. А вот наука (знания, техника, медицина), природа (инстинкты, явления, социум) и медитация (духовные практики, религия, мистика) никогда не дадут ответа на эти простые и главные вопросы. Хоть и пытаются. Только искусство, как нить сокровенного знания и любви, протянувшаяся от человека к человеку сквозь годы и расстояния, объясняет, вдохновляет и ориентирует. Каждого. Всех. Без оговорок.
Но как же это происходит? Почему, например, из двух стихотворений, написанных одинаковым размером, посвящённых одному и тому же предмету, одно шедевр, другое – беспомощный жалкий пшик, который и читать-то неловко? Как одна простая мелодия оказывается «Шуткой» Баха, а другая – блатной грязью? За счёт чего на одно обнажённое женское тело со всего мира съезжаются любоваться в музей, а от другого смущённо отворачиваются и подальше отводят детей? Какими деталями объяснить это различие? В чём же божественная соль прекрасного?
Среди наиболее доступных тем, проще других открывающих человеку дорогу к прекрасному, в изобразительном искусстве всегда были пейзаж и женское тело. Кто из нас не замирал перед морскими закатами и заснеженными деревьями? Кто не любовался совершенством линий, рождённых кистью Рембрандта? Но эта щемящая выразительность заданных тем сыграла с ними же злую шутку: большинство зрителей, наделённых даром видеть, но обделённых возможностью выразить ощущаемое, этой своей обделённости не осознают, и берутся множить лубок. Сталкиваясь с очевидной своей беспомощностью перед прекрасным, они сосредотачиваются на языке науки, природы или медитации, полагая эти методики оправданием своему художественному бессилию. И в результате множится кич – морские закаты с пальмами, заснеженные ёлки и выгнутые женские тела со всеми своими воспрянувшими сосцами и гламурно выбритыми лобками – всё это лезет из всех щелей, куда ни глянь. И техногенные подёнщики, мнящие себя авангардом искусства, орут на тебя из ящика, с обложек журналов, со страниц фотосайта, подсовывая свою выверенную математику в замен чувству, которым они оказались обделены только потому, что стучатся к искусству к не в те двери. А за ними – бесчисленные подражатели окунают в краску своих бездушных натурщиц, выискивают в Килиманджаро душную экзотику и кропят над цифровыми мирами, не понимая, что занимаются бездарным прожиганием своего единственного таланта – быть зрителями в сотворчестве, но не творцами.
Поэтому, окунаясь в детали действительно прекрасного произведения, не стоит забывать, что их смакование в контексте художественной интерпретации не имеет ничего общего с сухим техническим анализом, и не ставит, в отличие от него, перед собой цели вычленить из этих деталей зерно успеха. Ведь это и невозможно. Ибо само понятие «успех» – всего лишь производная от распространённой иллюзии, что якобы счастье и смысл жизни таятся в потреблении, а не в жертвовании собой. До тех пор, пока ремесленники не поймут этого, они будут толпиться перед прекрасным у запертых дверей, завистливо поглядывая не тех, кто выбрал искусство и блаженствует на творческом подъёме. Со стороны кажется, что им так легко!
Соль небес
Соль небес
Не в зеркале воды, не в синем поднебесье,
Не в лёгкости шагов и не в изгибе тел
Струится красоты таинственная песня –
Она звучит лишь в том, кто с нею вместе пел.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Сапаров
Название изображения: «Уюни»
Источник изображения
Невеста с этой фотографии вкрадывается в эмоциональную жизнь зрителя постепенно, с каждой новой деталью, открываемой внимательному взгляду очередной секундой, проведённой наедине с этим изображением. Сначала мы очарованы её позой, тем ракурсом, что выбран для снимка. Наслаждаемся изгибом стана и невероятно гармоничным, ласкающим глаз сочетанием белого и небесного. Затем с удивлением обнаруживаем отражение её фигуры, замечаем, что движется она по зеркалу воды, не всколыхнув его. Вдруг видим, как сходятся все смысловые линии изображения от краёв к центру, к талии, пресеченной линией горизонта. На этом зеркале воды никогда не бывает волн: в действительности оно слишком солоно и тяжело для этого. И абсолютная солёность эта совершенна, непостижима, символична: тут в красоте своей кристаллизовалась соль небес.
Собор Парижской Богоматери
Спаси и сохрани. Но только не покинь!
Как радостно творили чудеса в имя Всех Святых
Великих зодчих поколения. И вдохновило их
Служение Престолу Твоему. Аминь.
Автор: Александр Щербин
Название: Дверь
Источник
Тоннель
Есть что-то притягательное в том,
Что нависает над железным полотном,
Маня далеким и туманным светом…
Кто там? Мерещится. Мы промолчим об этом.
Автор: Алексей Лапин
Название: «Малая Шумиха. 102 Тоннель»
Источник
Литературная иллюстрация
Yellow cabs
Трудно взобраться желтым такси
На обледеневшие горки,
И снежную кашу непросто месить
В не привыкшем к морозам Нью-Йорке.
Автор: Олег Плоткин
Название: «Yellow cabs»
Источник
Литературная иллюстрация