Умберто Эко. Маятник Фуко

Подсознательное кусает и своих надсмотрщиков.

Умберто Эко. Маятник Фуко

Замечено, что часто, если не всегда, диалог оказывается феноменальным концентратом противоречия: общаясь во имя обмена мнениями, информацией или настроением, собеседники слышат не то, что им говорится, а то, как они интерпретируют услышанное. Причём, чем выше интеллект, тем глубже эта интерпретация и тем глуше мы в разговоре. В словах другого люди склонны искать подтверждения своему мнению, осведомлённости или настроению, и исключения из этой склонности редки даже среди психологов. Заранее сложившийся взгляд на вещи продиктован нам обстоятельствами, при которых у нас не было возможности высказываться в ответ: впиталось то, чему нельзя было противопоставить свою значимость. Книги, фильмы, Интернет, телевизор или даже подслушанный разговор влияют на нас больше, чем общение с мудрецом, по той простой причине, что внимая мудрецу, каждый всё же заботится о том, чтобы не выглядеть в его глазах идиотом. Полученное же безответным путём внедряется в голову подспудно, минуя этот барьер.

Вот почему электронные коммуникации с таким успехом отгрызают у реальности огромный кусок: виртуализация избавляет нас от тягостной необходимости заботиться об имидже. Но – не освобождает этим, как может показаться на первый взгляд, а напротив, порабощает информационным давлением, от которого нельзя защититься, поскольку тогда уже просто не возникает нужды в этом. Чиновник в мэрии вынужден значительную часть своих доходов и времени тратить на то, чтобы выглядеть и слыть презентабельным и компетентным. Но стоит ему уволиться и стать фрилансером, как труд в пижаме и поедание супа непосредственно из кастрюли быстро снизят его сопротивляемость информационному прессу.

К чему приводит снижение такой сопротивляемости? К тому, что всякое явление реального мира человек становится склонен воспринимать в качестве подтверждения своим костенеющим установлениям, полученным из непроверенных источников. Если же реальность вступает в противоречие с убеждениями, то она игнорируется. Так появляются теории заговоров, эзотерические учения и философии успеха. Те, кто попроще, начинают искать подтверждения приметам, изучать фэн-шуй и обсуждать битвы экстрасенсов. Художники же к этой категории не относятся, и поэтому пытаются обратить открытые ими законы себе на пользу. Но фикус в том, что творить-то приходится для тех, кто засыпает под ящик, утомлённый научно обоснованным передвижением мебели в пределах своей квартиры. Как быть?

Выход напрашивается сам собой: чтобы тебя ценили, подыграй ожиданиям толпы, надели свои работы тревожной символикой, внедри знамения в свои работы, и пусть у каждого твоего зрителя останется свобода личной интерпретации, а у каждой группы – свобода мировоззренческого толкования. А сам с таинственным видом стой в сторонке, никогда не раскрывая рта по поводу того, что это было и как это было на самом деле. Народ любит читать знаки и ощущать себя сопричастным таинственным истинам. Задача художника – всего лишь пробудить это чувство в зрителях и не дать ему угаснуть своей неуместной болтовнёй. И если он последует по этому пути, то может стать пророком.

Знамение

Знамение

Судьба стучится в двери, лезет в окна,
Забилась в уши, ноздри и глаза,
Налипла на ноги, испачкав потолок, но…
Намёк не ясен. Вот так чудеса!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анатолий Ящук
Название изображения: «Скворцы улетают»
Источник изображения

Бесценное «Ага, я же говорил!» должно прозвучать в жизни каждого человека хотя бы раз. Художник, уже в силу самого рода своей деятельности, наделён средствами спровоцировать это восклицание в устах зрителя. И тут уже неважно, что будет предметом его творческого внимания: апокалипсические завывания или ловко подмеченный ракурс, главное – суметь это преподнести с самым таинственным видом. Упустить такую возможность непростительно для художника. И в этом смысле представленная работа, конечно же, ни в коем случае не имеет права быть перечеркнутой с такой безжалостной прямолинейностью: «Скворцы улетают». Куда элегантнее было бы, всё-таки, «Знамение».

Атрибуты и ритуалы самоидентификации наполняют существование личности смыслом, переполняют его и вымещают из него сам смысл. Никто не выйдет на улицу без штанов в психически здоровом и наркотически допустимом состоянии, поскольку адекватность поведения является для других индикатором вменяемости, и часто это единственный социальный ориентир, удерживающий общество от хаоса. Адекватность чему, собственно, требуется? Принятым в обществе условностям, пусть даже и объективно нелепым. Эти условности обязывают нас надевать на работу костюм, а не, скажем, банный халат или медвежью шкуру, расплачиваться в магазине купюрами и монетами, а не тычком кулака в нос или массажем дельтовидных мышц продавцу, сдержанно молчать в общественном транспорте, вместо того чтобы вопить песни или справлять нужду. Всё это естественно и объяснимо, поскольку лежит на поверхности и потому не требует комментариев. Другой вопрос, насколько глубоко в сущность каждого человека простираются эти условности? Есть подозрение, что настолько глубоко, что, кроме них, в структуре этой сущности ничего нет.

Человек проживает свою жизнь, ориентируясь на ценности, внушённые ему с детства, следуя правилам, навязанным ему воспитанием, совершая поступки, требующиеся от него общественно обусловленными реакциями, испытывая чувства, ассоциируемые с внушёнными ценностями. Где же он сам? В чём проявляется его личная неповторимость, индивидуальная ценность и бессмертная душа? Что бы он ни делал, что бы ни чувствовал, как бы ни мыслил, это всегда легко истолковывается его социальной ролью, как поведение пчелы объясняется потребностями роя. Каждый из нас учится, работает, ест, одевается, отдыхает, перемещается; видит, оценивает, ощущает, слышит, говорит, вкушает, страдает, наслаждается, спит; познаёт, делает выводы, забывает, вспоминает, принимает решения. И каждое из этих действий хочет казаться необходимым нам самим, на деле же исполняется лишь для того, чтобы разумная жизнь на земле продолжалась.

Более того, все действия, чувства и мысли, частично или полностью носящие творческий, созидательный характер, случаются по тем же причинам. Мы влюбляемся, рождаем и воспитываем детей, работаем в саду, строим дом, отстаиваем права, помогаем ближнему, совершаем подлости, пишем стихи и мучаемся совестью не потому, что всё это необходимо чему-то неповторимому в нас. А потому, что это ассоциирует нас с жизнью. И потому, что без этого от нас может ничего не остаться. Но проблема в том, что всё это не есть мы сами. Всё это нужно другим – для того, чтобы они подтвердили нам, что мы есть. Просто потому, что убедиться в этом самостоятельно мы не можем.

Эта ущербность трагична, она постоянно оборачивается поиском самих себя и всегда безрезультатна. Философы пытаются обосновать своё существование способностью к мышлению, но эти попытки не убедительны, поскольку не дают ответа на простой вопрос «Зачем?» Обыватели доходят до того, что порождают фразы типа: «Человек есть то, что он ест» (почему-то эту странную мысль, снижающую статус человека до уровня растения, приписывают Пифагору). Ну, а большинство из нас просто гонит от себя это очевидное противоречие, воспринимая себя этакой матрёшкой из атрибутов, под слоем которых уже невозможно рассмотреть, имеется ли внутри сердцевина или нет. В этом смысле и случайная россыпь сушёного чайного листа или обжаренных кофейных зёрен может легко предстать решением проблемы.

Случайная россыпь

Случайная россыпь

Мы похожи на чай или кофе,
Наша жизнь – на струю кипятка:
Пусть подобна она катастрофе,
Лишь для тех, кто погиб на голгофе,
Ароматна она и терпка.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: mihail medvedi
Название изображения: «*»
Источник изображения
Литературная иллюстрация

Только на первый взгляд может показаться, что россыпь чаинок и кофейных зёрнышек случайна, и в этой иллюзии как раз и состоит испытание смыслом. Тому, что не окажется способен кропотливо настроить себя на восприятие жизни, она и не откроет своих тайн: им до последнего вздоха предстоит считать себя стечением случайных воздействий. Тем же, что потрудился вглядеться, откроется удивительное: в расположении мельчайших деталей изображаемого нет ни малейшей случайности: каждая чаинка, каждое зерно повёрнуто, освещено и взаиморасположено по отношению к соседним именно так, и только так, как это позволяет проявиться целостной картине. Стоит это заметить, как изображение обрастает бесчисленными подробностями – от сложенных на груди локтей до деталей одежды выражения лиц этих мистических, но совершенно гармоничных фигур. В жизни нет ничего случайного, всё и всегда складывается одно к одному во имя продолжения бесконечной истории каждого зёрнышка в величественном полотне бытия.

Если в дождливую погоду смотреть на уличные фонари сквозь ветки деревьев, то можно наблюдать любопытный оптический эффект – концентрические круги из мокрых ветвей вокруг источника света. Несмотря на то, что ветви расположены хаотично, в их случайном месиве волшебным образом проявляется структура. Это происходит потому, что не все ветви в своём беспорядочном множестве участвуют в формировании рисунка, а лишь те, которые в данный момент оказались повёрнуты по отношению к источнику света с одной стороны, и к глазу наблюдателя – с другой, так, что частью своей поверхности отразили свет в сторону наблюдателя. Получилось, что уличный фонарь окружён тысячей крошечных зеркал, расположенных вокруг него по линиям вложенных друг в друга окружностей, и отражения их рождают вокруг фонаря загадочный ореол. Всё это было бы не более чем очередным занимательным примером из оптики, если бы ни одна важная деталь: ветви дерева, сквозь которые мы взглянули на фонарь, являя собой гармонию, продолжают пребывать в хаосе.

Они не меняли своего положения, не выстраивались в систему, не обретали новых физических или химических свойств, с ними ничего не происходило. Они просто намокли от дождя и оказались между источником света и наблюдателем. Всё остальное произошло лишь внутри нашего глазного яблока: стечение обстоятельств в виде дождя, расположения предметов и концентрации внимания открыло нам структуру в хаосе, явную структуру там, где её явно нет. Возник эффект структуры, свойственный многим оптическим явлениям: радуге, гало, оппозиционному эффекту, и так далее – все они проявляются в виде структурированного пространства только из определённых позиций и при определённом стечении обстоятельств. И в этот момент окружающий мир становится объяснимым.

Точнее, не становится, а начинает казаться. Ведь с миром, как и с ветвями мокрого дерева, в этот момент ничего не происходит. Нечто происходит не с миром, а с нашим восприятием. И вот мы уже убеждены, что вселенная организована по воле высшего авторитета, развивается по направлению к поставленной цели, и наше место в ней определено этим авторитетом и наделено смыслом. Ведь мы видели это собственными глазами! Это может быть религиозная практика, эзотерический опыт, экстрасенсорные явления, а чаще – обычные совпадения – и вот мы уже руку на отсечение готовы отдать, доказывая с пеной у рта и себе самим, и окружающим, что всё в этом мире не просто так, что всё вокруг организовано разумной силой и стремится к высшему смыслу. Ведь об этом говорит нам наш личный опыт! Напрасно.

Мы забываем, что дерево не изменялось. И даже если деревьев будет бесчисленное множество, что в миллиард раз усилит хаос трепещущих на ветру миллиардов их листьев, и если вы сядете в самолет и подниметесь над этой неисчислимой массой крошечных зеркалец, и окажетесь между лесом и солнцем, и бросите взгляд на лес, то вы увидите в его хаосе столь совершенную структуру, что рука сама потянется за фотоаппаратом, а будущие зрители вашей фотографии будут восхищаться схваченным эффектом, а кто-то из них возьмёт да и выведет из этого наблюдения странную мысль: структуры не существует, и смысла нет, просто всё зависит от расположения источника света.

Эффект структуры

Эффект структуры

Есть тайный замысел в случайности любой.
Он часто именуется судьбой.
А если смысла вы не видите пока –
Пофантазируйте. Он там наверняка.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Борис Босарев
Название изображения: «Русский лес»
Источник изображения

Эффект структуры – не просто оптическое явление. Эта фотография – всего лишь иллюстрация к философскому обобщению. Заметьте: грибники, которые сейчас бродят внизу среди берёз, никогда не догадаются, как выглядит беспорядочная мешанина крон, окружающая их, из пролетающего над ними самолёта. Да и крон-то они не видят: перед глазами у них трава, палые листья и вожделенные шляпки. И так во всём: пока люди рыскают по лесу в поисках добычи, кого-то на пролетающем над ними самолёте осеняет очередное божественное откровение, и следующие две тысячи лет грибники пытаются объяснить друг другу, что же он видел.

Коммунизм какое-то время маячил перед человечеством на горизонте и уже казался реальным, но так и остался сказкой. Не дотянули. Слишком слаба оказалась сущность человеческая, что называется, на передок. Всё ей хлеба и зрелищ подавай, да так, чтоб ничего за это не надо было делать. И до того сильно жаждет человек халявы, что готов ради неё и унизиться, и претерпеть, и поработиться, и душу продать. До того она ему сладкой кажется, что о цене, за неё уплачиваемой, он уже как-то и не задумывается. И оказывается та цена сплошь и рядом куда больше тех благ, что за неё приобретаются. Много больше, многократно, на много порядков, и вообще несравнимо больше. При таком соотношении, естественно, найдутся и те, кто будет понукать и выдаивать тех, кто понукаем и выдаиваем рад быть. И уж эти-то всё сделают ради того, чтобы и хлеба, и зрелищ халявных у быдла было ровно настолько, чтобы ценить тот хлеб и те зрелища, и бороться за них, и принимать их за благо, и жизнь свою жалкую мерить количеством хлеба и зрелищ, себе позволяемых за всё, что претерпевается.

Незадолго до коммунизма была у человека культура, до культуры – религия, перед религией – таинства, культы, идолища, а перед тем – дубина, меч, камень. Всегда была эта пресловутая карлмарксова дисциплинирующая «надстройка», и в чистом виде, и в разных сочетаниях. Но пришла мечта о коммунизме, и подточила она вековую общественную непримиримость, нарядила жестокую классовость в шутовские демократические и толерантные одежды. Хлеба и зрелищ – для всех, даром! – столько стало, что уж и не перевариваются. Дурную шутку сыграла мечта о всеобщих справедливости и благоденствии, чуть было не ставшая реальностью, со всем человечеством: попал человек в центр мира, да и застрял там. Это называется секуляризованным антропоцентризмом, когда в центре бытия оказывается его величество человек – во всей своей бессмысленности, бесцельности, воинствующей простоте, слабый на передок, почитающий хлеб и зрелища смыслом жизни, а их количество – мерой всему. Человек без религии, нравственности, морали, знаний, культуры, опыта, мыслительных навыков, чувства прекрасного, ответственности, свободы, смысла, без страха и совести – словом, человек без царя в голове.

И всё в этом мире закрутилось вокруг этого – такого! – человека. Всё, что ни делается – делается для его удовольствия, хрюкающей радости, повизгивающего блаженства. Чтобы было ему и тепло, и сытно, и вкусно, и занимательно, и приятно, и не страшно, и чтоб ни о чём не надо было думать… Хорош ли этот мир? Хорош. Прекрасен ли? Прекрасен! Чем же он так хорош и так прекрасен? А тем он хорош и прекрасен, что завершён. Тем, что совершенен. Совершенен, как всё завершённое. Завершён, как всякое совершенство. Никогда ещё человечество не было столь единым в избранной системе ценностей, столь слаженно действующим и столь замкнутым на себя. Наконец-то вызрел в недрах цивилизации её венец – совершенный потребитель. Система эта самодостаточна и выходов вовне – ни в пространстве, ни во времени – не имеет. Вот что такое совершенство: устойчивая, стабильная хомоцентрическая система.

Хомоцентрическая система

Хомоцентрическая система

Мир совершенен и завершён:
Вокруг тебя вращается
Калейдоскопом. А жизнь – лишь сон,
Который теперь не кончается.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Olevka
Название изображения: «Фотография о том, как Сергей Семенов смотрит на Манхеттен из окна отеля Миллениум»
Источник изображения

Блистательный Манхеттен – самый символичный пейзаж, который только можно было придумать для выражения этой идеи. Он, и правда, великолепен. Его геометрическая красота сворачивается вместе с самим пространством и временем вокруг стеклянного ячеистого шара. В окнах-ячейках – центры миров, и каждый из них – главный. Вот центр шара – это уютная комната с ложем и трапезой. Вот центр комнаты – это её владелец. Человек стоит у окна и ненасытно поглощает, впитывает в себя всю красоту мира. И в руках у него – геометрический и смысловой центр композиции – бокал с алкоголем, как символ того самого хлеба, что насыщает плоть, и тех самых зрелищ, что пресыщают все пять органов чувств. Блаженная истома разливается по геометрическому совершенству кадра, в центре которого не могло быть больше ничего, кроме этого всепоглощающего и всё объясняющего символа. Красота и совершенство. Законченность мира. Безнадёжность.

Данте Алигьери. Божественная комедия

А ведь недалеко человек ушёл от своих хвостатых предков по части мотивировки жизнедеятельности. Это неприятно осознавать, но по зрелому размышлению признать придётся: любое устремление, поступок и переживание (то есть проживаемое будущее, настоящее и прошлое) пронизаны страхом. У этого страха тысячи личин: страх боли, страх поражения, страх одиночества, страх упущенной выгоды, страх социальной несостоятельности, страх потерь, страх риска, страх страха… Какую мысль, возникающую в голове у любого, ни возьми, не составит никакого труда вычленить из неё составляющую страха.

Вас гложет чувство ущемлённой справедливости? Мучит совесть? Пробивает жалость? Одолевает похоть, жадность, зависть? Свербит религиозный экстаз, не даёт покоя тяга к самопознанию, а может быть, терзает желание насиловать и убивать? Успокойтесь, люди оказались вместе, создали общество с его понятиями добра и зла, построили государство с частоколом его угнетающих установлений и разработали всё объясняющие философские концепции и психологические теории только для того, чтобы коллективно противостоять страху. Невозможно жить спиной к опасности (а она всегда сзади, это – неведомое). Жить можно, только прижимаясь спиной к спине, расплачиваясь за прикрытие тылов договорами нравственности, этики, совести, здравого смысла, законов, общественной морали.

Этот договор – истинная цена самопознания, дань рефлексии и корм червю сомнения. Он скреплён всеми видами страха. Но в корне всех страхов – один. Это конечность бытия. Смерть. Пустота. Страх смерти правит миром в бесчисленных личинах. И для каждого из нас – своя такая маска. Любовники сливаются в экстазе? Страх одиночества. Бросаете курить? Страх онкологических мук. Кодируетесь от алкоголя? Страх кончить жизнь под забором. Идёте в депутаты? Страх ответственности. Корячитесь на ненавистной работе? Страх отчуждённости и нищеты. Избиваете инородцев? Страх оказаться на чужбине. И так далее, и до бесконечности. Чем примитивнее человек, тем гаже его страх. Чем окрылённее – тем страх возвышенней. Но природа его – та же.

Чиновник боится окрика начальства. Бухгалтер – что, в конце концов, посадят. Милиционер – что разжалуют. Водитель – что вмажется. Бизнесмен – что отнимут. Школьник – что изобьют или накажут. С этими страхами всё понятно, пусть и условно. А вот чего боятся творцы – художники, поэты, писатели, музыканты, режиссёры, фотографы, артисты? О, их страх возвышен, хоть и той же природы. Они боятся забвения. Боятся, что всё, ими создаваемое, окажется никому не нужно или тут же, после их смерти, забыто. Это – сущий кошмар творческой личности, преследующий его по пятам, но и наделяющий жизненной силой. В этом смысле художник похож на призванного в армию солдата, которого выгнали на площадь бушующего Кишинёва, дали в руки палку и сказали: «Мочи, а то тебя замочат». И художнику становится страшно. Даже страшнее, чем тому солдату, потому что художника никто не гнал, он сам себя вытащил на лобное место. И тогда он взмахивает вооружённой рукой и делает первый шаг в неизвестность.

Страх

Страх

Солдату страшно, плечо соседа дрожит.
Солдат на площади, площадь его гнетёт.
Солдат не видит, не слышит, щитом и страхом прикрыт.
Солдат парализован. Он через минуту умрёт.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Mumji Serghei
Название изображения: «No comment»
Источник изображения

О да, страх убивает: ожидание боли страшнее самой боли. Но он и подстёгивает: разве стал бы замкнутый, скромный, пугливый и отрешённый писатель обивать пороги издательств со своими рукописями, если б не страх тщетности писательства? Солдат, выглядывающий из-за щита, раздавлен страхом, ибо ощутил себя жертвенным агнцем, пригнанным на заклание. Очень важно никогда не забывать двойственность этого ведущего мотива человеческой жизни: когда одни бросаются в огонь спасать задыхающегося в дыму ребёнка, другие бросаются бить витрины, чтобы урвать у жизни кусок. Обоими движет страх. Чтобы оседлать этот страх – ради того чтобы быть человеком, а не обезьяной – надо почаще вглядываться в такие фотографии.

Восприятие дискретно, поэтому мир имеет право пульсировать, а то и не существовать вовсе. Неслучайно Эйнштейн, чтобы объяснить принцип относительности, вынужден был усаживать аудиторию в движущийся поезд: чтобы понять себя, нужно перестать быть собой. Так и время: двадцати четырёх кадров в секунду вполне достаточно, чтобы обмануть наше когерентное зрение в кинотеатре и заставить принимать пунктир за плавное движение. А между этими трещёточными замираниями время располагает безграничными резервами, на протяжении которых с действительностью может происходить всё, что угодно. Ирония нашего положения в том, что мы никогда не узнаем, что именно.

Фотоснимки, запечатлевшие движение, часто обворожительны: привычные предметы растекаются по пространству, намекая на своё незримое, но постоянное растворение во времени. Благодаря им привыкшие ощущать себя трёхмерными, зрители бескорыстно и вдруг одариваются четвёртым измерением, на миг ощущая себя стремительно мчащимися навстречу молниеносным секундам. Это чувство подобно прыжку с парашютом, походит на риск обнаружить себя прикованным к рельсам на пути у несущегося навстречу локомотива, захватывает, как внезапная воздушная яма, наконец, расщепляет, словно кислота.

Эта обворожительность возможна только тогда, когда в кадре фигурирует пульсация. Тогда и взмах руки подобен оперению ангела, и летящее навстречу время обращается неудержимым грохочущим поездом, и всё это вместе соединяется в головокружительное стробоскопическое Ничто. Завораживают не ангел и не поезд, а просветы между крыльями и слепая темнота за окнами: важно не то, что мы видим, а то, о чём догадываемся, вглядываясь в пространство сквозь дискретность изображаемого, вопреки материальности.

Пульсация, дискретность!

Пульсация, дискретность!

Быть неподвижным: в мчащийся вагон
Взрезаясь, словно скальпель меж волокон,
Пульсировать меж вспышек, чтобы он
Не ощутил движенья между окон.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Grigoriy Chuzha
Название изображения: «)(»
Источник изображения

Начиная с этого часа, приглядимся к особому назначению каждого мига: пусть тайный смысл бытия и сокрыт от нас пунктиром действительности, но, может быть, тайна прозрения приоткроется тем, кто сможет смотреть сквозь её броскую пестроту? И тогда найдут своё объяснение самые удивительные мистические тайны – пророчества, воскрешения, левитации, бессмертия, исцеления, успехи, проклятия, удары судьбы, сглазы, внезапные обогащения и взлёты к вершинам могущества и власти. Впрочем, будет не так удивительно, если в результате окажется, что все эти чудеса – всего лишь плод несовершенства разума и ограниченности зрения. И только путь к истине остаётся неизменным: искусство, творчество, созидание.

Художнику, изобличающему социальное зло, приходится ложиться между молотом факта и наковальней фантазии: оставаться творцом, не превращаясь в репортёра, но при этом быть объективным настолько, чтобы внушать доверие и находить понимание. В художественной литературе для решения этой задачи придумали такой жанр, как социальная фантастика (многие произведения Стругацких, например, хорошо вписываются в это определение). Писателю приходится достигать политических целей художественными приёмами, и если последние ему по силам, то первые – достижимы. С художниками и, особенно, с фотографами, сложнее: мельчайшие стилистические нюансы способны мгновенно вызвать ощущение фальши у зрителя. Причём, недовольны будут как те, кто воспринимает работу в качестве факта, так и те, кто готов искать ассоциации в явном вымысле.

Чтобы решить эту проблему, фотографу приходится прибегать к языку аллегории – преподносить художественную идею в формате фактических изображений, катализированных работой с ракурсом, светом, контекстом. Например, избирать объектом художественной работы такие образы, которые не привлекли бы ничьего внимания, если бы автор снимка не указал на них. Присмотришься, и правда: что-то в этом есть. Но что? Если ассоциация слишком глубока, то зритель будет упущен, поскольку в большинстве своём не располагает достаточной эмоциональной свободой для созерцания. Если мелка – то и работу сочтут примитивной. То есть, фотограф вынужден намеренно рассчитывать, какое время зрителю потребуется на возникновение ассоциативных цепочек. На практике предугадать это возможно либо случайно, либо по наитию, на основании немалого опыта. Поэтому удачные фотоработы аллегорического плана кажутся столь редкими.

А ведь это – один из интереснейших аспектов творчества. Представить себе, сколько людей прошло мимо каких-нибудь стульев, расставленных на городской площади для проведения общественного мероприятия, несложно. Но присмотреться к однообразным рядам, ощутить возможность заставить заговорить эти ряды, отыскать её, зафиксировать и преподнести, как открытую книгу, другим, смог лишь кто-то один. Зрителю осталось только прочитать этот код и достичь того единственного состояния, ради которого творит любой художник – катарсиса. Способов прочтения может быть множество, всё зависит от личного культурного опыта, интеллектуального багажа и образа мыслей зрителя (но это только усиливает общую красоту процесса). Вот один из них.

Не стулом единым

Не стулом единым

Кому быть стулом суждено,
Тот стерпит всё, покуда
Вокруг таких, как он, полно,
Но нет таких, кому темно,
И осуждать разрешено
Того, кто верит в чудо.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: eshm
Название изображения: «Серая армия»
Источник изображения

Смысл счастья не в том, чтобы достичь определённого состояния, как думают философы. А в том, чтобы это состояние выгодно отличалось от состояния окружающих, как сообщают художники. Счастье, как и несчастье – категория относительная, а не абсолютная, более того, сравнительная. Если всем вокруг плохо, то пережить страдание можно. Но оно совершенно невыносимо, если соседи устроились лучше. Это и есть социальное зло, изобличаемое в данной работе. Художник утверждает: не стулом единым жив человек. Поэтому так аккуратно слита с горизонтом перспектива бесконечной серой одинаковости. Поэтому центральный элемент композиции возвышается над остальным: на нём уже неудобно сидеть. И поэтому, наверное, его ближайшие соседи так осуждающе отпрянули от нашего сдвоенного героя – он уже не такой как все, ему нужно большего. Он провоцирует других на сравнение и этим ранит самолюбие окружающих. Им было хорошо лишь до тех пор, пока всем было плохо.

Тонкие пальцы смерти прикасаются к человеку задолго до роковой встречи: вычерчивают на лице морщины, обездвиживают костенеющие члены, больно царапают сердце. За долгие годы до появления в доме могильного запаха смерть начинает вглядываться в человека из зеркала, и он привыкает к её присутствию, приучаясь игнорировать зеркала. Она исподволь отбирает у человека желания, разменивая их на куда более скромные движения души, именуемые привычками. Мир вокруг умирающего постепенно суживается до пределов сначала города или деревни, где он живёт, затем – улицы и двора, потом – дома, наконец – комнаты, и в итоге – только постели. Это смерть отрезает лоскутами обретённое за долгие годы, крадёт и пространство, и память. Всё важнее становится трещина на стене, её величия не сравнить с мимолётностью мысли о судьбах отечества. Всё отчётливее – воспоминания из детства, в то время как то, что было год назад, а потом и вчера, не оставляет никакого следа. Грустная штука – смерть. И наглая. Всем взяла, обложила.

Но вот – вдруг мелькнёт среди серых унылых опущенных глаз, чьи обладатели сдали свои города на милость костлявого победителя, свет фонаря. Чем серее вокруг, чем гаже – тем ярче он светит, тем жарче манит, привлекает, растапливает воск уныния. Кто пробирается с тем фонарём в руках, по колено в трясине действительности? Чьё там лицо мелькнуло вдали, озолочённое волшебным светом? Это тот, кто не жалует смерть, не заигрывает с нею, не подпускает её к себе. Это тот, кто в зеркалах видит себя, не её. Тот, кто с годами обретает, а не теряет. Тот, в ком смерть разочаровалась, ибо он не стареет, а ступает в почтенный возраст. Не дряхлеет, а обретает спокойствие. Не скудеет, а мудреет. Уходит от раздражения и приходит к прощению. Отказывается от пустоты слов ради значительности молчания. Превращает беспечность в сосредоточенность. И вливается в мир, согласуя с ним ритм своего дыхания, становясь его частью.

Свет его фонаря называется счастьем. Он притягивает, как магнит. Хочется попасть в его тепло, прикоснуться к истине, познать глубину самой главной тайны и получить хоть немного огня в своё пользование. Но – нет. Пробирается путник сквозь серую мглу, и нельзя до него дотянуться. Он ступает шаг в шаг с каждым из окружающих, неспешно шествует из вчера в завтра, но исчезает так же внезапно, как появился. И мир вновь предстаёт во мраке тяжёлой безысходности. Не понять, не вымолить, не отнять промелькнувшего света. 3D, голограмма, иллюзия, дымка – сквозь пальцы протянутых рук утекает всё мимо. И тут вдруг становится ясно: всё сделанное, делаемое и планируемое тобой никуда не ведёт. Потому что единственное, что тебе нужно – это вот так же светить фонарём, который нельзя ни купить, ни отнять, ни заработать, ни получить в подарок. А ты только и делал, что покупал, отнимал, зарабатывал и надеялся на подарки. Не то. Чтобы быть путником, излучающим свет, нужно стать самому фонарём. А тех, кто горит, смерть не трогает.

Свет старика

Свет старика

Старик-рыбак одет легко, хоть вечереет:
Не тем, кто греется, тепло, а тем, кто греет.
Он свет зажёг для тех, кого на берегу заметил:
Светло не тем, кто с фонарём, а тем, кто светел.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Юрий Пустовой
Название изображения: «Рыбак»
Источник изображения

Фонарь в руках персонажа этой работы нужен не для того, чтобы осветить его лицо, а затем, чтобы мы поверили в реальность изображённого. Ведь каждому известно, что добиться высокой чёткости слабоосвещённого предмета возможно лишь при длительной выдержке и неподвижности объекта съёмки. И старик рисковал безнадёжно застыть восковой куклой, если бы не совпали два условия. В данном случае ситуационное везение и высокое техническое мастерство фотографа соединились в одном творческом достижении: изображение пульсирует жизнью на жёлто-оранжевых скулах, оттеняемых сизым пейзажем с горами, водою, корзиной и птицей. И свет на лице оказывается в тысячу раз ярче самого источника света, потому что именно так и светится жизнь. Она свидетельствует: смерти нет, покуда светел лик старика.

Без поражений нет побед…
Алексей Романов, группа «Воскресение»

Немало жертвуется на алтарь красоты момента. И эта жертвенность подчас уму не постижима. Иная жизнь проживается того лишь ради, чтоб на похоронах её лилось побольше слёз, и пламенем речей согрелось самолюбие усопшего. Что уж говорить от буднях трудовых, вся миссия которых – окрасить в розовое предстоящий отпуск, а то и рядовую пятницу. Кажется, будто сама вселенная движется рывками – от цели к цели. Хотя в действительности это впечатление – всего лишь следствие дискретности времени, точнее – европейского (технократического) восприятия бытия. Порочность такой модели в том, что львиная доля проживаемого не переживается, а терпится. Претерпевается в ожидании цели. Хотя никакая цель не стоит того, чтобы вся жизнь превращалась в страдание.

Но проникаться этой философией не менее опасно, чем жертвовать всем ради воображаемого будущего. Не будь той жертвы – не было б и достижений, и вольного духа победы, и вдохновенного горения. А то вся жизнь бы стала растительной. Как быть? Рыть носом землю, скрупулёзно возделывая почву под будущий (возможный) урожай? Или почить в суглинке, отдавшись на волю погодных капризов? При всей логичности срединного пути, в практической жизни мы то и дело спотыкаемся именно на означенных крайностях. Нам ничего не стоит махнуть на себя рукой под давлением обстоятельств – дай только повод, за тем, чтоб освинячиться, дело не станет. И в то же время, искать посмертной славы для нас столь же обыкновенно, как предаваться пустым мечтаниям. С той разницей, что поиск этот нередко оказывается действующим мотивом поступков.

Вот, например, феномен профессионального спорта. Ни для кого не секрет, что спорт – это бизнес, построенный на азарте. И в то же время миллионы людей связывают с ним свои надежды на то, чтобы состояться. Спортсмены жаждут побед, которые принесут богатство и славу. Фанаты ищут острых впечатлений, которые скрасят бесцветное существование. Журналисты ищут повода, чтобы было на чём построить информационное шоу. Государство притворяется, что спорт полезен, поскольку национальной идеи нет, а пар выпускать надо. Болельщики делают ставки в надежде выпутаться из материальных проблем. Букмекеры, рекламисты, инвесторы, клубы строят на этом свой бизнес. Наконец, родители заставляют своих отпрысков жертвовать детством во имя будущей спортивной карьеры, в надежде воспитать звезду и тем оправдать собственное существование. Хотя все эти люди прекрасно осведомлены об уничтожающе малой вероятности успеха, они упорно рвутся вперёд. И это одновременно делает им честь и красноречиво свидетельствует о случайности, бессмысленности каких бы то ни было жизненных приоритетов.

Человек живёт надеждой. Каждым из нас движет мечта. Мы так устроены, потому что иначе трудности и несчастья оказались бы непреодолимы. Поэтому силы для следующего шага мы черпаем в себе, свято веря в то, что однажды пробьёт наш звёздный час, и все проблемы окажутся позади. Он, как удар мяча в ворота судьбы, сметая все препятствия, взрывая газон и разбрасывая соперников, должен мощным голом поразить цель и сделать нас счастливыми. Однажды и навсегда. А для этого и жизни не жалко.

Звёздный час

Звёздный час

Судьбой готовится удачи яркий миг.
Пробьёт твой звёздный час, и на волне успеха
Добьёшься ты того, о чём мечтать привык…
Ударом сокрушительным повержена помеха!
Соперник пал под криками толпы:
Кому победа, а кому – удар судьбы.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Жадан
Название изображения: «Seven year old champions»
Источник изображения

Динамика этого изображения обеспечивается теми секретами, о которых некогда поведал Висельник. Только теперь воображаемое движение камеры – не вперёд, а назад, вместе с центральной фигурой нападающего. Благодаря чему эта фигура имеет право быть в фокусе, несмотря на то, что стремительно движется: их движение с камерой синхронно, так что по отношению руг к другу они статичны. Всё остальное же размыто в силу того, что движется по отношению к камере или находится вне её фокуса. За исключением руки вратаря слева, которая движется точно с той же скоростью и в том же направлении, что и центральная фигура пьесы. Почему? Только потому, что без поражения вратаря нет победы нападающего. Так что, стремясь к своему звёздному часу, всегда следует помнить о том, чья рука вместе с тобой окажется в кадре. Ведь вполне возможно, что в обеих ролях окажется один и тот же актёр. И потому его звёздный час обманет все ожидания.

Наше мышление структурировано так, что впечатления о мире укладываются в систему восприятия по механизму подобия, как если бы каждый камень, укладываемый в стену, обтачивался по шаблонам тетриса. В этом нет ничего удивительного. Ведь если бы разум вынужден был оперировать элементарными единицами, среди которых нет ни одной идентичной уже известным, то он бы перегорел. Удивительное состоит в другом: те камни, которые не укладываются в шаблоны нашего логического тетриса, отбрасываются в сторону. Те микрочастицы восприятия, что не соответствуют заданным критериям, опускаются разумом, как несуществующие. В результате вокруг возводимого мировоззрения образуются горы мусора, изначально невидимого шлака, и мироздание постепенно начинает напоминать некий террикон, гору шлака вокруг угольной шахты. Здание растёт, мы становимся умнее, опытнее, мудрее, но вместе с ним растёт и пирамида вычеркнутого из восприятия шлака.

Вот почему временами, когда случается увидеть нечто неожиданное или стать участниками событий, к восприятию которых не выработано готовых схем, нас накрывает растерянность, парализует дезориентация, заклинивает в эмоциональный ступор. Результатом такого сбоя может стать прорыв в развитии (шлак обрушается оползнем) или психическая дисфункция (шлак погребает под собой). Поэтому его масса не должна становиться критической: время от времени каждому необходимо переключаться на нечто кардинально отличающееся от привычного, и тем перезагружать систему. Одна из ключевых функций искусства как раз и состоит в том, чтобы предоставить нам такую возможность. Именно для этого мы посещаем театры и музеи, открываем книги и вслушиваемся в симфонии. Те, кто попроще, довольствуются походом по магазинам, отпуском и бутылкой – но смысл действия тот же: мозг должен переключаться.

Но микроуровнем восприятия и житейской перезагрузкой структурирование не ограничивается. Оно распространяется и на более высокий уровень: общечеловеческой культуры, общественных установлений, морально-этических норм. Всё это точно также схематизировано и периодически зашлаковывается. Перезагрузками служат экономические кризисы, войны и революции: человечеству надо периодически выпускать пар, чтобы разглядеть, куда мчится паровоз истории и успеть подстроиться под грядущее. И тогда искусство активно включается в перестройку, выдавая затрещины общественному сознанию, чтобы то вовремя взбодрилось и не подвело в критический момент. Так в своё время расцвела Античность, грянуло Возрождение, вгрызся в сознание безжалостный XX век.

Сегодня под вопросом оказались сами основы бытия: человечество склеивается в информационный улей, и при этом взрывается индивидуалистическим размежеванием. Искусство на этой почве лихорадит, бросает в крайности, бьётся в судорогах. Одновременно наблюдаются невиданные доселе взлёты человеческого гения – и тут же разверзаются невообразимые бездны низости и цинизма. И к тем художникам, которым вдруг удаётся обратить заполонившую сознание товарность бытия простейшими нравственными истинами, спешит удача, и дух времени вкладывает в их руки невероятную силу.

Так, например, торгуя женственностью, современность утратила трепетную глубину этого понятия, выставив на показ «нехилые буфера без диет и тренировок» и всякого рода физиологические тонкости типа менопауз, овуляций и прокладок. Незаметно в общественном сознании женственность растворилась в лавине эпиляций, липоксаций, соблазнительности и чувственности. Никто толком себе уже не представляет, что женственность не имеет ничего общего с сексуальностью, гендерным равноправием, финансовым успехом или конкурсами красоты. Всё это как-то липко и отвратительно перемешалось, превратившись в дурно пахнущую бурую массу неопределённого состава и назначения. Как вдруг посреди этой печальной и безысходной картины выстреливает чьё-то выстраданное откровение (или случайный пассаж – неважно), который не кричит, не заставляет и не обещает сделать всё приятно и задёшево, а просто мягко – так мягко, что этого многие и не заметят – указывает на умопомрачительно простую мысль: а ведь для выражения женственности совсем не обязательно женское (или любое другое) тело.

Таинство женственности

Таинство женственности

Крыши Парижа. Безлюдно. Тихо.
Таинство западных грёз.
Женственный шёпот твой слишком тих, о
Белое Воинство Роз!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Anna Gatling
Название изображения: «Белое Воинство Роз»
Источник изображения

Аналогия с женственностью зиждется в этой работе на тайном союзе монашеской чистоты с безупречным совершенством царского цветка. Женщина, посвятившая себя Богу, вдвойне притягательна, ибо одухотворена, и втройне – когда разделяет своё самоотречение с символом красоты и любви. И если вам до последней секунды не было понятно, что же перед вами изображено, значит, тест на чистоту образности пройден успешно, и теперь предстоит отстоять незапятнанную нежность своего восприятия перед лицом циников, которые решили, что на этой фотографии нет ничего, кроме сложенных зонтиков уснувшего кафе.