Ничего примитивного
И понял я, что здесь вопят от боли
Ничтожные, которых не возьмут
Ни бог, ни супостаты божьей воли.
Данте Алигьери. Божественная комедия
Если окинуть взглядом художественные тенденции ушедшего столетия – а сделать это можно, например, посетив Третьяковскую галерею на Крымском Валу в Москве – то волосы на макушке восстанут. Тлен XX века смердит разрушением, дисгармонией, смертью. Львиная доля созданного пропитана апокалипсической безысходностью, столь мрачной, что костры самого дремучего Средневековья по сравнению с нею – бирюльки. Безусловно, это объяснимо: каким же ещё могло быть настроение творцов, засвидетельствовавших доселе неслыханный в истории океан насильственной смерти десятков, а то и сотен миллионов себе подобных? Творить в атмосфере такого адского горения – значит нести своим творчеством бремя этого свидетельства, значит под тяжестью его и сгинуть.
Но если зерно творения в сей страшный век таково, то как понять метаморфозу с его оболочкой? Что произошло с формой, в которой выражена эта боль? Куда подевалось мастерство, внедряющееся в сознание зрителя сопричастностью? Почему всё, созданное этими бесчисленными абстракционистами, примитивистами, минималистами etc., прежде всего, шокирующее плоско, безжизненно, глупо – и только потому уже – страшно? Что заставляло их сознательно отказываться от непревзойдённой мощи мастерства в пользу откровенных каракулей? Ведь если бы не произошло разрушения формы, быть может, искусство живописи не растеряло бы силу и уберегло бы своих зрителей от насилия? Но разве можно сравнивать мощь эстетического воздействия Рембранта («Возвращение блудного сына», например) с впечатлением, которое производит отвратительная мазня Малевича, какими бы целями ни руководствовался последний?
Казимир Малевич. Пейзаж с пятью домами. 1928-32. Холст, масло.
Секрет в том, что стремление к художественному совершенству формы исключает всякую возможность вмешательства постороннего в происходящее на полотне: такую работу невозможно дополнить или усовершенствовать. А творения безобразников XX века, как правило, восполнимы: большинству работ авангардного толка можно подрисовать усы, геометрическую фигуру, просто мазнуть краской – принципиальных изменений не произойдёт: мусор останется мусором. И переполненность подобным хламом большинства музеев современного искусства имеет право на жизнь только в качестве свидетельства апокалипсичности ушедшей, хочется надеяться, эпохи.
Однако предметный минимализм изображаемого ничуть не умаляет своей значимости на основании вышесказанного. Было бы забавно себе представить, к примеру, попытку авангардиста изобразить доску с перилами на фоне ничего не содержащего горизонта. Это будет чертёж, схема, символ: «Посмотрите на этот жёлтый прямоугольник, художник подразумевал под ним луч света». Картина, требующая подобных комментариев, не достойна внимания зрителей. Тем не менее, поставленная художественная задача может быть блестяще решена классическими средствами: сочетанием цветов, переходом полутонов, игрой теней. Причём, сделать это можно так, что зритель будет вдохновлён увиденным, пленён своими догадками и очарован перспективами, открывающимися его воображению. В этой доске с перилами на фоне пустого горизонта, в действительности, нет ничего примитивного.
Ничего примитивного
Ничего примитивного
На этих ступенях никто не стоит.
Но словно сквозь тьму поколений
Тревога с картины наружу сквозит:
Тревожат ступени. Как нас удивит,
Что нет на картине ступеней!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Yury «mad cat» Bird
Название изображения: «Colour minimalismus, Study#1»
Источник изображения
Бежевость неокрашенного дерева перил, освещённая низким солнцем, на фоне лилово-серой водяной плоскости обращается золотом. Тепло горизонта разделяет прохладу небесной и водной стихий. Фактура камня на переднем плане оживлена косыми лучами. Тончайшие цветовые переходы рождают гармонию. Лестница, которой действительно нет на полотне, рисуется воображением с той же интенсивностью, с какой деревянное золото проникает в сознание через глаза. Представляемое овеществляется мастерством реализации. Тайна притягательности этой работы в том, что она создана во имя домысливания построенной ею реальности. При кажущейся простоте в ней нет ничего примитивного. Её нечем дополнить, кроме собственного воображения: она совершенна.
Волосы Вероники
Премного вам благодарен за то, что вашими заботами и я смог причислиться к лику святых.
Акутагава Рюноскэ. Святой
Примерно пять тысяч лет назад египетская царица Вероника пожертвовала свои прекрасные волосы Афродите в благодарность за счастливое возвращение мужа из военного похода. Но великая жертва исчезла из храма в тот же день. И, то ли они действительно так понравились богине, поскольку не было волос пышнее и краше во всём Египте, то ли жрец, призванный царём к ответу, так ловко выкрутился, что все ему поверили, но волосы Вероники в ту же ночь были обнаружены на небосклоне, между Волопасом, Девой, Львом и Большой Медведицей. Их и теперь можно разглядеть там безлунными апрельскими ночами – лёгкий шлейф их пяти-шести десятков незаметных крохотных звёздочек, затерянных среди ярких и узнаваемых соседей.
Всё это произошло потому, что любящая женщина отдала самое дорогое, что у неё было, исполнив обещание, данное в молитве о возвращении любимого. С тех пор за волосами закрепилась особая культурная роль. Монахов постригают, солдатам забривают лбы, лишая их волос, а с ними – самости. Индейцы с испанцами скальпировали друг друга, чтобы утвердиться в победе. Молодёжь последние полвека протестует, отращивая гривы. А женщины – они всегда и везде встряхивают копною как достоянием, ловя мужские взгляды. Если, конечно, есть, чем встряхивать – остриженная накоротко и уж, тем более, лысая женщина пикантно провоцирует лишь гомосексуальность, но не несёт в себе достоинства. Ведь случись необходимость жертвовать – крыть будет нечем.
Но вода меняет всё. Стоит волосам намокнуть, как голая правда застит глаза наблюдателю: где то роскошество, что так пленяло взоры и волновало плоть? И женщина немедленно испытывает потребность лихо крутануть головой, чтобы не только восстановить равновесие с минувшею секундой, но и взять аванс у грядущих минут неизбежного и не слишком эстетичного обсыхания и расчёсывания. И в этот момент она поистине прекрасна. Она точно знает об этом, поскольку именно это мгновение не просто воспето фотографами – оно стало культурным штампом, чуть ли не кичем. Наподобие той разнесчастной пальмочки на лазурном бережку, растасканной на цитаты по буклетам турагентств. И, тем не менее, никто не станет задумываться над схематичностью своих движений в такой момент. Никто не постесняется поймать его объективом фотокамеры, если сможет. И, конечно же, никто не посмеет отрицать сочную выразительность запечатлённого результата, ибо по интенсивности своей она сродни эстетическому оргазму.
Волосы Вероники
Волосы Вероники
Волосы Вероники размётаны ореолом:
Взгляд красотой пленяя, её коронует вода.
Но юность её не вечна, Вероники не станет скоро.
А жертва её созвездием останется навсегда.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Вадим Овчинников
Название изображения: «Тропикана»
Источник изображения
Волосы Вероники вознесены к звёздам не потому, что были прекрасны. Имя Вероники мы знаем не потому, что его носила царица. С вечностью их сдружила сама Вероника – не совершенством тела и не титулованным положением, а красотой поступка. Волосы стали её языком в разговоре с небом. Подспудно об этом известно каждому, ибо история стала мифом. Но не всякий осознаёт, что из-за этого пышные женские волосы теперь сочтены достойными восхищения. И потому принимает формы кокетства, вдохновлённые мифом, за личное открытие. Вода сконцентрирует силу этого впечатления, отяжеляя волосы. Движение придаёт ему форму. Искусство фотографии дарует мгновение наивысшей концентрации зрителю. Гармония торжествует. Вероника вздыхает свободно.
Кремль – маленький!
– Да ведь он голый!
(замечание глупого мальчика)
Ганс Христиан Андерсен.
Новое платье короля
– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви
Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания Матиасом Рустом. Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.
Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».
Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.
Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.
Кремль – маленький!
Кремль – маленький!
Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Сергей Семёнов
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Источник изображения
Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.
Это не макето
Лицом к лицу лица не увидать.
Большое видится на расстоянье.
Сергей Есенин. Письмо к женщине
До чего же ясным представляется мир,
увиденный из темницы!
Умберто Эко. Маятник Фуко
У страсти к минимализму уши растут из детства. Будучи ребёнком, человек не в силах овладеть окружающим миром. Но познавать его как-то надо! Поэтому дети берут в руки куклу, машинку, солдатиков, забираются в песочницу и лепят там «пирожки», строят макеты крепостей и дорог, рисуют увиденное и играют, воображая себя взрослыми, а гору диванных подушек воспринимая «домиком». Проходит время, и юные создания постепенно овладевают рычагами воздействия на обстановку. Кто-то учится манипулировать сначала родителями, а потом и другими людьми, кто-то самоутверждается в агрессии, кому-то открываются таинства кнута и пряника, но почти все выносят из детства моделирование – как образ мышления, как способ постижения взаимосвязей между событиями и явлениями.
Эта привычка к моделированию проявляется в бесконечно разнообразных формах. Обывательское навешивание ярлыков – всего лишь следующая из неё форма схематизации. Поиск математических закономерностей, да и вообще, любые научные изыскания – то же выстраивание макетов, свойственное утилитарному мышлению. И даже художественные сюжеты, классификация культурных явлений, психологическое тестирование, институт жизненных ценностей, религиозные чувства, патриотизм, отношение к деньгам – всё это, в какой-то степени, плоды моделирования, схематизации, упрощения. Не говоря уже о том, что многим удаётся сохранить эту привычку, вынесенную из детства, в буквальных формах. Это и коллекционирование, и конструирование моделей техники, а также изобретательство, педагогика и программирование, писательство, журналистика и веб-мастеринг, профессиональные занятия картографией, архитектурой и дизайном и, наконец, пристрастие к фотографированию, рисованию и скульптуре. В основе всех этих занятий лежит стремление к построению моделей – уменьшенных копий реального мира.
Но в чём отличие модели от реальности? Ведь грань между ними не то что тонка, а в общем-то, едва различима. Мир моделирования на каждом шагу натыкается на совершенно реальные последствия своей активности. Когда военные стратеги размашистым жестом наносят стрелки на карту – они играют, не отдавая себе отчёта в реальных масштабах моделирования. Недаром военная наука оперирует понятием «театр военных действий» – если б не было этой дистанции от реальности, то любой военнослужащий немедленно покончил бы с собой, не вынеся гнёта своих деяний. То же самое происходит и в других сферах моделирования, только не столь буквально и трагично.
И вот, когда перед взором наблюдателя разворачивается масштабные картины бытия, он в состоянии осознать их только потому, что воспринимает их, обобщая; потому что видит в любом явлении лишь его модель, не вникая в бесчисленные детали. Это даёт возможность любоваться звёздным небом, водить машину, рассуждать о добре и зле, принимать решения. Благодаря моделированию мы смотрим в глаза реальности, потихоньку твердя себе, что всё это не на самом деле, а понарошку, и ничего уж такого страшного ни в чём, что делается вокруг, нет. Но всё это до поры: ведь те, кто с детства освоил тонкости манипулирования, знают, что можно заставить другого сделать что угодно, если только избрать нужную модель в определённой ситуации. Тут хорошо бы вовремя вспомнить, что жизнь не игра, да только вот привычка к моделированию застит глаза, и потому удары судьбы кажутся незаслуженно тяжёлыми.
Это не макето
Это не макето
Случилось то, свершилось это –
Весь мир давно с ума сошёл!
Забудь, сочти тот мир макетом:
Быть манекеном – хорошо…
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Ипполитов
Название изображения: «Города «Барби сайз»»
Источник изображения
На этой фотографии – не макет. Это реальный городской пейзаж, посредством особой художественной обработки обращённый в макет. Понять, как это сделано, важно для того, чтобы научиться не ходить на поводу у детской привычки к моделированию. А ведь технология «игрушечности» не так загадочна, как это может показаться на первый взгляд: просто фокусное расстояние здесь кардинально сужено посредством размытия всего, что находится вне искусственного фокуса. Таким образом, на снимок накладывается тот самый фильтр, с помощью которого мы дистанцируемся от реальности: вглядываясь в детали микроскопического макета, мы совершенно упускаем из виду всё, находящееся за пределами точки нашего внимания. В отличие от масштабного пейзажа, где фокус размыт, что позволяет нам заметить гораздо большее. Поэтому, включаясь в калейдоскоп условностей этого мира, хорошо бы время от времени повторять себе: это не макето.
Сквозь отчаяние
Безвыходных ситуаций не бывает.
(народная мудрость)
…А жизнь-то налаживается!
(из анекдота)
Надежда и отчаяние идут по жизни рука об руку: сменяют друг друга, как сторожа, а ведь они антиподы. Надежда питает волю, даёт силы и вдохновляет к преодолению отчаяния. Отчаяние окрашено в погребальные тона, осуждается окружающими и убивает надежду. Следуя друг за другом, словно день за ночью, как солнце за луной, будто свет и тьма, они наделяют сердцебиение ритмом свежести, чем и дают жизнь друг другу. Не будь отчаяния, не знать бы нам надежды, как и наоборот. Казалось бы: вот равновесие, и пусть воспрянут отчаявшиеся и впадут в уныние вознадеявшиеся. Не тут-то было. Оба эти чувства не имеют степени: никто не в состоянии «немного надеяться» или «слегка отчаяться», ибо сквозь эти обременения в душу проистекает абсолют. А это значит, что если уж надеяться, то без оглядки, но если и отчаиваться – то всем существом. В минуты истинного отчаяния и настоящей надежды сомнения недоступны. Однако каждое из этих состояний содержит в себе зерно неизбежного угасания. Оно проявляется в том, что в любом отчаянии есть своя прелесть, а в каждой надежде – своё уродство. Уловить эти оттенки – задача каждого художника. Выразить их – в состоянии изобразительное искусство.
Жизнь человеческая трагична, ибо изначально конечна и освящена противоборством неизбежному. Поэтому прямолинейные противопоставления в ней имеют такую силу, несмотря на то, что максимализм чёрно-белого восприятия проходит с возрастом. Добро противопоставляется злу, жизнь – смерти, хорошая погода – плохой, успех – неудаче, богатство – бедности, этичное – бессовестному, здоровье – болезни. Ничто из перечисленного никому не свойственно в абсолютной степени, ибо это всего лишь отвлечённые категории, которыми приходится оперировать в бесконечных понятийных ориентирах. И только отчаяние и надежда – вечные и чистые спутники бытия – проистекают из самой трагичности жизни. Они – как ветер в парусах заблудившейся бригантины: он либо есть, либо его нет, и это означает всего лишь возможность одоления страдания либо её отсутствие. Но в том-то и беда, что само страдание остаётся всегда, независимо от того, дует ли ветер.
Так что когда бригантина садится на мель, и смысл в ветре теряется, не следует забывать, что накатившая безысходность по сути ничего не меняет: это всего лишь отчаяние сменило надежду в безвыходной ситуации. А трагедия бытия осталась, как и была – с ней не произошло ничего, поскольку с ней никогда ничего не происходит, покуда её есть, кому ощущать. А тот, кто погружён в жизнь, не может быть глух к её проявлениям, и в этом, возможно, отыщет своё спасение. Ведь волны продолжают бить о борт корабля, и чайки кричат, насмехаясь, и ветер всё так же щекочет ноздри просолённой гнильцой, и переломанные кости матросов так добросовестно ноют, и всё так же истошно сверчат перепуганные корабельные крысы. Над всем этим величаво владычествует солнце, которому-то уж точно всё равно, был ли смысл в ветре.
Сквозь отчаяние
Сквозь отчаяние
Когда врачи загадочно молчат
И с родственником шепчутся за дверью,
Оставь надежду, будь отчаянью рад:
Мы все умрём, хоть прежде ты не верил.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ролан Лушин
Название изображения: «Корабль призрак 3»
Источник изображения
Главное отличие отчаяния от надежды в том, что первое имеет дело с определённостью, второе же – с вероятием. Но говорят, что тем, кто хочет рассмешить Бога, следует рассказать ему о своих планах. То есть, определённости действительно не существует, и думать обратное, значит – доверяться куцым познаниям научности, не умеющим объяснить ни добра и зла, ни смысла жизни. Мы живём самой непредсказуемостью, и потому, оказавшись на безвыходной мели, куда вернее будет восхититься мрачным величием катастрофы, нежели предаться заламыванию рук, посыпанию головы пеплом или битью лбом о стену. Глядишь, в творческом плоде этого восхищения и реализуется смысл путешествия, оборвавшегося так внезапно и трагически.
Зеркало, души!
Улавливать своё состояние не так-то просто. Например, человеку не дано посмотреть своими глазами на собственное лицо. Приходится довольствоваться отражением в зеркале, эмпирически верить в то, что отраженный образ соответствует оригиналу.
Харуки Мураками. Хроники Заводной Птицы
Женщины боготворят зеркало, для них оно – окно в мир. Их настроение, мысли, чувства, самоидентификация и мироощущение зависят от того, что видят они в том окне. Поэтому так подолгу они сосредоточены на своём отражении: не просто крутятся или прихорашиваются, но любуются, придирчиво изучают, сосредоточенно вникают, налаживают духовную связь, внемлют ей, настраиваются и общаются, черпают силы и отдают себя самоё; жертвуют временем жизни, но шагу не ступят в действительность, пока зеркало не отпустит. У женщин с зеркалом должно быть полное взаимопонимание, их отношения мистически драматичны, в них – тайна.
Мужчины этого не знают, они этого не понимают, им это женское внимание к отражению чуждо, и потому оно их раздражает. Но всё равно они ощущают мистическую подоплёку таинства, и даже бывают заворожены ею – когда не могут отвести взгляда от женщины, преображающейся на глазах при помощи косметики. Не сознавая причину транса, они относят происходящее на счёт своих чувств к объекту наблюдения и впадают в заблуждение. Многие женщины умеют пользоваться этим, пробуждая к себе мужской интерес. Женщины сморят на себя глазами мужчин, поэтому им важно видеть то же, что видно мужскому взгляду. Себя.
Женское «Я» – красота и любовь, воплощённые в чувствах, в семье, в детях, в мужском восхищении. Всё это и стремится разглядеть в зеркале каждая женщина. А вот мужчины видят в зеркале совсем другое, ибо мужское «Я» – сила и самоутверждение, воплощённые в успехе, свершениях, статусе и женской страсти. Всё это не имеет к внешности особого отношения. Зеркало для мужчин – объект мистификации, чуждый мужской натуре, предмет, которого следует остерегаться, ибо он внедряется в мир препятствием между их личностью и самоидентификацией.
И лишь коварство зеркала объединяет обе противоположности: подойдя к зеркалу, и мужчина, и женщина могут ткнуть туда пальцем и сказать себе «Это – я», и… обмануться. То, что там видно – не ты. Хотя зеркало и пытается всеми силами убедить тебя в обратном. Всмотрись внимательнее и спроси себя: хотел бы я остаться мной, после того как то, что я вижу в зеркале – а это известно совершенно точно – умрёт? Ответ положительный. Тогда что же такое это «Я»? Что мне дорого во мне в качестве меня самого? Ответ прост: самое дорогое – это личность. Именно сохранение личности волнует нас в вопросе о том, есть ли жизнь после смерти. Но – очень ли часто мы сожалеем о том, что не помним, была ли у нас прошлая жизнь? Возможно, влившись в единство мироздания после своей жизни, мы и не вспомним, что мы были нами. Поэтому самое дорогое – не то, что мы видим в зеркале, а то, что есть сейчас, и то, что подвластно памяти. То, что спрашивает себя о себе.
Зеркало, души!
Зеркало, души!
Не спрашивай у зеркала ответ
На свой вопрос «Кто я?»
Лишь только сей предмет
Окажется между тобой
И тем, кого в нём видишь –
Покажется, что разницы и нет.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Вячеслав Кусков
Название изображения: «Про зеркало души»
Источник изображения
Этого не видно сразу, но ведь тут в кадре три персонажа: накрашивающая губы барышня, наблюдающий за её действиями юноша и фотограф, чья левая рука бесцеремонно придаёт необходимый угол зеркалу, зажатому у барышни в руке. Точно так же и любое зеркало вмешивается в наше сознание, стоит лишь посмотреть на своё отражение. Химеры и призраки, населяющие зазеркалье, способны смешиваться с реальностью, служа факирам и порождая чудовищ. Пересадка женского рта на мужское лицо – как раз и есть такой жутковатый трюк, на который они способны. Это мгновение назначено юной паре наблюдательным фотографом, что не скрывается, и оттого выглядит забавно. Но часто ли в своей жизни мы не замечаем присутствия подобного режиссёра, жонглирующего нашим восприятием действительности?
Опиум для толпы
Нет ничего отвратительнее большинства.
Иоганн Вольфганг Гёте
Миллионы мух не могут ошибаться.
Станислав Ежи Лец
Есть в публичном отправлении религиозного культа нечто постыдное, сходное с раздеванием на людях. А может, даже и срамное: ведь тело-то у всех одинаковое, а вот душа – потёмки. И обнажать перед посторонними такое интимное дело, как обращение к высшим силам с молитвою, мистическое общение своей сущности с мирозданием – значит сфальшивить перед самим собой, ибо нельзя сосредоточиться на вечном, зная, что на тебя смотрят. Всё равно, в той или иной степени будешь контролировать, как выглядишь, каким предстаёшь в глазах окружающих, взвешивать, что подумают о тебе да как оценят. А эти чувства суть мирская суета, поза, для освобождения от которой молитва и предназначена. Но почему же тогда строят храмы, называя их домом божьим, зачем собираются толпою и проповедуют публично, песнопения возносят хором и совершают обряды разные, а то и сливаются в экстазе веры со слезами и припадками? А зачем правители принародно молятся, возведя очи горе, а то и лобызая символические изображения? Неужто они и вправду в эту минуту обращаются мыслями к Богу – кто поверит в это?
Конечно же, общественные религиозные культы нужны совсем не для духовного просветления. Когда люди собираются группой, часто не зная друг друга, но во имя общей цели, причём, неважно, какой, с ними всегда – всегда! – происходит нечто очень нехорошее. Это нечто снимает стеснение, поэтому на нудистском пляже не стыдно. Это нечто даёт чувство локтя, поэтому шагать строем – весело. Это нечто лишает разума, поэтому футбольные болельщики звереют. Это нечто устраняет чувство опасности, поэтому совершаются революции. Это нечто замещает сознание, поэтому бросаются в штыковую атаку с бессмысленным лозунгом на устах. Это нечто подсказывает, что делать и как жить, минуя головной мозг, поэтому публичная молитва никого не смущает. Имя этому – потеря индивидуальности.
Личность любого человека наделена податливой аморфностью, которая структурируется посредством внешнего воздействия. Наследственностью, средой и воспитанием такое воздействие не исчерпывается, а лишь настраивается. И чем дальше – тем сильнее на структуре личности сказывается жизненный опыт, воля, информация и образ жизни. Но есть и деструктивное влияние, возвращающее личность к аморфному состоянию – это стресс, болезни, химические вещества и другие люди. Да, именно люди, общество, социум в сегодняшнем их состоянии стали факторами деиндивидуализации. Время духовного единства ученика с Учителем, если и было когда-то, сейчас ушло. Теперь наступило время манипуляций, когда целью каждого оказалась возможность влиять на других. Но с каждым шагом в этом направлении любой человек парадоксально оказывается всё больше вовлечён в зависимость от других манипуляторов.
Эта зависимость формируется культивацией псевдоценностей массового сознания, насаждением потребительской психологии, публичным отправлением религиозных культов. На краже индивидуальности у большинства построен фундамент общества, государства, цивилизации. Культ потребления, мировые религии, информационные шоу – всего лишь очередные формы рабства, на котором всегда строилась пирамида человеческого существования. Так уж получилось: иной формы жизни, кроме паритета поводыря и паствы, лидера и нации, царя и народа, элиты и быдла – называйте, как угодно – пока ещё не придумано. И разговоры о равенстве возможностей так и останутся сказкой до тех пор, пока не будет равенства по рождению. Но до тех пор, пока не сформируется новая форма общественного взаимодействия, этого не случится. А сформируется ли она когда-нибудь вообще – весьма сомнительно. Так что без опиума для толпы в обозримом будущем не обойтись.
Опиум для толпы
Опиум для толпы
О зов толпы, о чувство стада!
Как сопричастностью тебе
Душа обманываться рада,
Рабой покорена судьбе!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ольга Валевская
Название изображения: «ля илляха иляллах, или народы ислама»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
Эта фотография сотни здоровых состоявшихся мужчин сделана в центре Москвы в период религиозного праздника. Для этих мест немного непривычно, но потому и показательно: каждому прохожему, кто видел эту толпу со стороны, было жутковато, даже несмотря на то, что большинство её участников настроено дружелюбно. А страх этот вызван тем, что такая масса лишена индивидуальности – в силу того, что объединена религиозным чувством. И каждый, кто в толпе – не ощущает себя собой, ибо опоён опиумом единения. И каждый – слеп, не видя, куда движется, и зачем. Как, впрочем, и каждый из нас – в разной степени, но – каждый. Вот почему художнику не следует вливаться, вступать и присоединяться. Если он хочет увидеть хоть что-то – смотреть нужно со стороны. Хотя бы для того, чтобы было, что выражать.
Россия, умри за меня!
Мне говорят: «Умри за Ирландию», а я отвечаю: «Пусть Ирландия умрёт за меня».
Джеймс Джойс
Нужна ли смертная казнь? Оправдана ли свободная продажа оружия? Что важнее: армия или образование, порядок или свобода слова, безопасность или справедливость? В чём состоит мотивация военной карьеры? Подразумевает ли патриотизм жертву на благо Родины? А когда Родина распалась, то патриотизм ли остаётся движущей силой гражданской войны? И если нет, то значит, в основе прежней милитаризации лежал не патриотизм, а нечто иное, что только принималось за него – но что тогда это было?.. Казалось бы, какое отношение подобные социально-психологические изыскания имеют к искусству? Между прочим, самое прямое. Дело в том, что искусство, как движущая сила самосознания человека, давным-давно используется государством для манипулирования подданными. И в этом состоит величайшая трагедия искусства – в том числе и, прежде всего, изобразительного, как самого доступного – созданное для воплощения прекрасного, оно стало инструментом подавления и подчинения. Выразительный пример такого использования – военные парады.
Вслушайтесь в тревогу барабанной дроби: почему сердце всегда бьётся в такт военному маршу? Вглядитесь в стройно марширующие ряды бравых парней, каждым шагом впечатывающих в мостовую пульсацию силы: даже интеллигенты не в состоянии удержаться от патриотического взвизгивания и великодержавной слюны, брызжущей из глоток, междометствующих хором. Как прекрасны жестокие деревянные лица солдат, словно выточенные из стали! Как упоительно осознание того, что всей этой вымуштрованной машине достаточно только короткого «Фас!», чтобы стереть с лица земли всю мразь и всех врагов. А сколько эстетического наслаждения доставляет лишь подержать в руках совершенное оружие! А уж прицелиться в другого вообще невозможно без упоительной дрожи в ногах… Надеть на себя блистательную военную форму и встать в стройные ряды тысяч таких же как ты, а затем величественно нести по городу статус принадлежности к силе. Гордиться великой страной. Проклинать царя за Аляску. Негодовать на тех, кто притесняет за рубежом своих. Быть готовым уничтожить радиацией любой народ, претендующий на наши далёкие острова. До слёз любоваться кораблями, танками, самолётами. Примкнуть к массе. Славить цезаря. Вступить в партию цезаря. Умереть за цезаря. Словом, жить во лжи.
Но вот государство разделилось на несколько новых территорий, и вчерашние патриоты оказались готовы глотки перегрызть друг другу только потому, что межу провели меж ними, а не метром в стороне. С азартом они врывают пограничные столбы, организуют таможни для ограбления друг друга и воинственно поглядывают в сторону утерянных просторов. А новые правители над ними всё так же карают и милуют, научают, как поступать и указуют, что чувствовать. Ориентиры мельчают, но не исчезают, отчего становятся ещё более едкими, как концентрат желудочного сока. Ложное чувство безопасности водит людей за нос, иллюзия осмысленности играет с ними злую шутку.
И вот уже украинский морской пехотинец чеканит шаг по Майдану, грозно поглядывая в сторону Москвы, готовый умереть за незалежность, очарованный её подавляющей и бессмысленной гипнотичностью. А ведь ещё вчера он мог бы с таким же успехом биться за ту же Москву. Но кто-то провёл по земле черту и сказал ему: «Ату!» И фотограф, подстёгиваемый возгласами заведённой толпы и одобрительно похлопываемый по плечу мэтрами фотоискусства, даже не понял, в какую стену только что уложил свой талантливый кирпич. Потому что все они – и пехотинец, и фотограф, и толпа, и мэтры, попали в поле действия того патриотического искусства, что отучает рассуждать и гонит чеканить шаг. Поэтому в их устах постмодернистский джойсовский выпад обрастает плотью и кровью, теряет утончённую изысканность и обаяние эстетического протеста, и в своей обретённой конкретике начинает звучать уже пугающе кровожадно.
Россия, умри за меня!
Россия, умри за меня!
Пока патриот марширует,
Планету на части членя,
Космополитизм протестует:
Россия, умри за меня!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: mickoy
Название изображения: «Морская пехота»
Источник изображения
Строй бравых камуфлированных украинцев вклинивается в архитектуру кадра, как нож в податливое масло великодержавного сознания. Когда искусство оказывается проводником милитаризма, то автор совершает преступление против человечности. И тем жутче последствия такого преступления, чем меньше автор осознаёт свою ответственность за каждый новый труп, созданный оболваненными им безжалостными камуфлированными молокососами. Но молча взирать на эту мерзость совести хватает не всем. И авторам, которые осознают эту зависимость и стремятся обнажить её лживую сущность, чтобы заставить шевельнуться закисшие извилины толпы, ничего другого не остаётся, как эпатировать читателя заведомо двусмысленными лозунгами типа: Россия, умри за меня!
Эффект присутствия
“Я есть” означает “меня не было”, “меня могло не быть”, “меня может не быть”, “меня не будет”.
Некоторым художественным изображениям свойственен эффект присутствия. Они способны настолько завладеть воображением зрителя, что его буквально засасывает в картину, он отождествляет себя с изображённым на ней, вживается в увиденное, ощущает себя в обстановке, созданной волей и мастерством художника. Для достижения этого эффекта используются разные приёмы. Их выбор зависит от того, в каком жанре выполнена работа и на какую аудиторию рассчитана. Но часто они используются неосознанно, в силу того, что художник сам погружается в своё творение, сживаясь с ним. А иногда зритель парализуется и картиной, в которой нет никаких видимых зацепок для воображения – просто потому, что изображение попало в резонанс его состоянию, мироощущению, размышлениям, или ужалило уколом ассоциативной памяти. Так или иначе, временами случается, что зрители населяют полотно самими собой, и оттого с такою картиной творится неладное: она уже сама, в свою очередь, словно покидает обрамлённую плоскость статичности и скальпелем внедряется в подкорку. Потом всем уже кажется, что иначе и быть не могло.
Возвращаясь к приёмам, вызывающим эффект присутствия, обратимся к пейзажу – этому вечному и красноречивейшему из жанров изобразительного искусства. Благодаря фотографии пейзажная сокровищница наполнена бесчисленными видами дивных уголков, приятных местечек и уютных видов. Некоторые из них особенно хороши тем, что так и манят оказаться среди всей своей красоты и впитать её в себя, став её частью. Смотришь на них – и слышится шум воды, шелест ветра, крики птиц, ощущаются запахи и отдохновение прохлады. За счёт чего это происходит? Безусловно, тут не обходится без чисто изобразительного мастерства автора, способного заставить словно бы трепетать каждую травинку в олицетворение реальности изображаемого. Но мало этого: художник должен дать зрителю увидеть самого себя, зрителя, на полотне. Как? Да очень просто!
Преподносить пейзаж необходимо лишь в том ракурсе, в котором любой, находись он по ту сторону холста, самолично мог бы любоваться окружающим миром. Таким ярким объединяющим жестом художника может послужить любой предмет из окружающей зрителей реальности, приглашающе помещённый в картину. Тем самым налаживается связь между воображаемым и действительным, и картина заявляет свои права на присутствие в этом мире. Как и наоборот: каждый, полюбовавшийся ею, получает залог своего сопричастия видимым им дивным красотам, наполняясь ощущением полноты своего бытия. Так, сделав элементом пейзажа обычную скамейку, можно одарить зрителя волшебным ощущением личного участия в пейзаже. Удивительно, что и в самой реальности мы не так уж часто получаем это чувство. Лишь в редкие минуты созерцательного оно посещает нас, лаская сознание неизбывным «Я есть! Я живу! Я чувствую!» Присядем же на скамейку.
Эффект присутствия
Эффект присутствия
Великою картиной бытия
Пленится взор, и хочется успеть
За краткий миг земного жития
Себя среди пейзажа разглядеть.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Bobyleva Galina
Название изображения: «Все ещё спокойная Исландия»
Источник изображения
Глубоко символичные элементы картины сложились в гармоничную мозаику сущего. В центре внимания – отточенная фактура низвергающихся вод, оттенённая выразительным зелёным уступом и распыляемая в туман. Облака с голубыми просветами, намекающими на состоявшийся восход, одухотворяют холмы, сплошь покрытые притягательным жёлто-зелёным бархатом. Каменистая отмель увенчана торжествующей полоской спокойной воды. И на волне единственного островка высокой травы, как на ладони, протянутой навстречу прекрасному – недвусмысленным приглашением присесть и впитать в себя это богатство – обычная садовая скамейка. Та самая, на которой мысленно расположился зритель, очарованный необъяснимым эффектом присутствия. Да и надо ли объяснять ещё что-либо, если этим единственным чувством – «Я есть!» – определяется миссия созерцаемого, исчерпываются все дальнейшие рассуждения и постулируется творческий успех автора?
Железобетонный покой
У того, кто отовсюду гоним, есть лишь один дом, одно пристанище – взволнованное сердце другого человека.
В поисках покоя, защищаясь от проявлений стихии, доисторический человек впервые положил камень на две опоры. Укрывшись под тем камнем от дождя, понял он, что это хорошо. Так началась история архитектуры. И нет человеку с тех пор покоя! Как ни положит он очередной камень на опоры, всё неудовлетворён. То криво, то непрочно, то протекает, то продувает, то просвечивает. А то и вовсе некрасиво. Сметает человек построенное бульдозерами, низводит взрывчатками и ровняет с землёю бомбами, расчищает место, строит заново. И новое выходит лучше старого: прочнее, практичнее, больше и красивее. И кажется, что получилось, наконец, построить то, что хотел. Входит человек в новый дом и понимает, что нет в этом доме ему покоя. И мечется из угла в угол, терзаемый сомнениями, и ищет себя в своём доме, и не находит.
А всё потому, что вовсе не в доме дело тут. Ибо дом – лишь веха на пути, обозначившая достижение. И как только положен в стену дома последний камень, человеку, построившему его, открывается прежде неведомое: не ради дома старался он, таская камни. А потому лишь только, чтоб окрылить мечтою жизнь, придать смысл ежедневному деланию своему. И тут с человеком происходит страшное: построив, наконец, дом, обретя посредством его себе опору в жизни, он вдруг чувствует, что почва уходит у него из-под ног. А ещё, что если останется он в доме своём, то обратится тот дом ему склепом, могилой. Не такого покоя искал человек!
Бросает он построенное, снимается с насиженных мест и покидает гнездо своё. Уходит искать то, что потерял, обретя дом. А дом остаётся стоять, неспешно превращаясь в развалины. Заметается песком, или затопляется водою, или размётывается ветрами, или пожирается огнями. Стихии природы возвращают его к началу, из которого он вышел. Длится это долго, по человеческим меркам – незаметно. Уж и хозяин дома умер на чужбине от старости, а дом всё стоит, всё рушится. И столько людей за это время мимо него проходит, что и не сосчитать. И все разные: кто скользнёт по развалинам равнодушным взглядом, а кто остановится, любуясь, задумается. Встречаются среди них и такие, которые домом тем вдохновляются к созиданию. Кто стихи сложит, кто песню, а кто и книгу напишет. Иной с мольбертом просидит средь развалин весь день. А кто-то – с фотокамерой ходит. Походит-походит, придёт домой и ну колдовать над отснятым. Итогом того колдовства иногда такая красота получается, о которой прежде и не слыхали. Ходят смотреть на ту красоту, головою качают, промеж собой перешёптываются и всё гадают: как же из этой старой развалины такая радость получилась, что хоть на стену вешай – век не налюбуешься? Смотрят люди на красоту эту, и разливается по душам их долгожданный покой.
Железобетонный покой
Железобетонный покой
Над временем не властны города,
Сотрутся в пыль, исчезнут без следа.
Лишь те из них, что вдохновят поэта,
Не поглотит забвения вода.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Нестеровский
Название изображения: «Лаконизмы (цветной вариант)»
Источник изображения
Символом вечного и безрезультатного поиска покоя возвышаются посреди водного зеркала два нелепых железобетонных остова. Один в другом – перспективою. Небо с водою, в друг друга смотрящиеся – гармонией. Исчезающий горизонт дарует внедетальную свободу домысливания. Лаконичные наросты, выщерблены, ржавая петля обмениваются молчанием. Ничто не шелохнётся. Итог исканий человеческих безмолвен. Над миром простирается железобетонное спокойствие.