Круговорот судеб
Менее закалённого человека это могло бы подвигнуть на пересмотр всей его веры. По крайней мере, в смысле теории вероятности.
Том Стоппард. Розенкранц и Гильденстерн мертвы
Боготворить случайность, вверяя ей вращать колесо человеческой судьбы, люди начали ещё в Древнем Риме, обращаясь к Фортуне при малейшей возможности. А, скорее всего, и раньше – в Египте, Вавилоне, Ассирии. Особенно пышно расцвело поклонение судьбе в европейском Средневековье (тайные общества, карты Таро, религиозное мракобесие), да и на Востоке, с той лишь разницей, что азиаты принимали случайность покорно, изобретя Карму, а европейцы всегда надеялись как-то исхитриться, чтобы присоединить к Колесу Фортуны паровой, или хотя бы педальный, привод. В этом смысле западная цивилизация играет с судьбой, воспринимая её в качестве жребия. Но жребий есть азартная игра, кости, Урим и Туммим. А где есть игра – там обязательно будет и шулер, которого можно нанять или взять в долю. Судьба для европейского сознания – как сделка с Богом, изощрённый схоластический торг при максимально высоких ставках (где на одной чаше весов спасение бессмертной души, а на другой – житейские блага). Отсюда – власть денег и неизбежность потребительского мировоззрения, как результат извечной попытки воздействовать на Колесо и договориться со Всевышним. И, как следствие, неиссякаемая популярность всякого рода предсказателей, астрологов, толкователей, экстрасенсов и фокусников, кассовые сборы которых зависят от того, насколько убедительно они сумеют намекнуть страждущим на свои потусторонние полномочия влиять на движение колеса судьбы. Но проблема в том, что судьба в этом колесе не одна.
Землю топчут около семи миллиардов носителей собственной судьбы. И каждый из них вынужден принимать какую-то позицию по отношению к случаю: невозможно обойти вниманием этот вопрос, определяя своё место в мире, если тебе, конечно, есть, чем думать и чем чувствовать. Возникает резонный вопрос: насколько прав был Михайло Васильевич Ломоносов, заметивший как-то в том смысле, что, ежели чего где отнимется, то в другом месте столько же присовокупится? И как, по отношению к колесу Фортуны, понимать теорию Эффекта бабочки о непредсказуемых изменениях в хаотических системах при незначительном воздействии? Иными словами, по Ломоносову: разве все и каждый могут быть богаты и счастливы одновременно? По Эффекту бабочки: чисто математически, если уж связь проследить невозможно, не превзойдёт ли чих негра-уборщика где-нибудь в Айове гаданий цыганки московскому менеджеру по силе воздействия на судьбу последнего? В поисках ответа на этот вопрос открываются и более сложные перспективы: ведь всякая судьба имеет начало и конец, и переплетена она не только с окружающим настоящим, но зиждется на сплетении бесчисленных судеб прошлого и простирается (будем надеяться) на бесчисленное число судеб в будущем. Получается бесконечное число взаимосвязей в четырёхмерной бесконечности: 1) вверх-вниз, 2) вправо-влево, 3) вперёд-назад, 4) вчера-завтра. Неужели всё это можно описать такой простой моделью, как колесо? Оказывается, можно.
Точнее, это будет не совсем колесо, а, скорее, круговорот. Дело в том, что число вариантов развития событий, как сюжетов в литературном произведении, ограничено. В своей жизни каждый из нас начинает с того, что с воплями покидает материнское чрево, затем проживает череду ощущений от соприкосновения с событиями и, в конце концов, так или иначе, упокаивается (с миром ли, без, но всегда – наплевав на то, чем жил). Вот эта череда ощущений, как бы интенсивна и разнообразна она ни была, всё же ограничивается возможностями разума и органов чувств, и в силу своей ограниченности достаточно полно описана в специальных исследованиях (типа пирамиды Маслоу) и исчерпывающе – в искусстве. Но наука точна, поэтому она никогда не будет исчерпывающей, а искусство условно, поэтому оно никогда не станет точным. А вот религиозно-мистические манипуляции, возводящие случай в категорию таинства, паразитируют на псевдонаучной точности, помещённой в оболочку искусства, навязывая веру в качестве простейшего решения всех противоречий. Круговорот судеб, как символ вечного возвращения на круги своя, – отличная модель ошейника, для того чтобы поработить даже самое смелое воображение.
Круговорот судеб
Круговорот судеб
Не замкнута судьба, пока не прожита!
Но карусель она – для тех, кто наг и слеп.
Парализует их событий череда –
Круговорот судеб! Круговорот судеб…
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Самарцев
Название изображения: «X»
Источник изображения
Тёплые руки Господа вращают колесо Фортуны, тасуя судьбы людей, как карты Таро. Это настолько уютно – качаться в этих руках, как в колыбели, пусть даже радости сменяются печалями. Уютно именно потому, что каждому, кто кружится здесь, гарантирован покой после волнения, отдых после работы, счастье вслед за бедой. Обязательно. Всегда. Без исключений. Правда, при одном условии: никогда, никогда, никогда не открывать глаза.
Случайная россыпь
Для субъекта номер два ответ на вопрос «Что есть я?» может звучать только так: «Я – тот, кто ездит на такой-то машине, живёт в таком-то доме, носит такую-то одежду». Самоидентификация возможна только через составление списка потребляемых продуктов, а трансформация – только через его изменение.
Виктор Пелевин. Generation “П”
Атрибуты и ритуалы самоидентификации наполняют существование личности смыслом, переполняют его и вымещают из него сам смысл. Никто не выйдет на улицу без штанов в психически здоровом и наркотически допустимом состоянии, поскольку адекватность поведения является для других индикатором вменяемости, и часто это единственный социальный ориентир, удерживающий общество от хаоса. Адекватность чему, собственно, требуется? Принятым в обществе условностям, пусть даже и объективно нелепым. Эти условности обязывают нас надевать на работу костюм, а не, скажем, банный халат или медвежью шкуру, расплачиваться в магазине купюрами и монетами, а не тычком кулака в нос или массажем дельтовидных мышц продавцу, сдержанно молчать в общественном транспорте, вместо того чтобы вопить песни или справлять нужду. Всё это естественно и объяснимо, поскольку лежит на поверхности и потому не требует комментариев. Другой вопрос, насколько глубоко в сущность каждого человека простираются эти условности? Есть подозрение, что настолько глубоко, что, кроме них, в структуре этой сущности ничего нет.
Человек проживает свою жизнь, ориентируясь на ценности, внушённые ему с детства, следуя правилам, навязанным ему воспитанием, совершая поступки, требующиеся от него общественно обусловленными реакциями, испытывая чувства, ассоциируемые с внушёнными ценностями. Где же он сам? В чём проявляется его личная неповторимость, индивидуальная ценность и бессмертная душа? Что бы он ни делал, что бы ни чувствовал, как бы ни мыслил, это всегда легко истолковывается его социальной ролью, как поведение пчелы объясняется потребностями роя. Каждый из нас учится, работает, ест, одевается, отдыхает, перемещается; видит, оценивает, ощущает, слышит, говорит, вкушает, страдает, наслаждается, спит; познаёт, делает выводы, забывает, вспоминает, принимает решения. И каждое из этих действий хочет казаться необходимым нам самим, на деле же исполняется лишь для того, чтобы разумная жизнь на земле продолжалась.
Более того, все действия, чувства и мысли, частично или полностью носящие творческий, созидательный характер, случаются по тем же причинам. Мы влюбляемся, рождаем и воспитываем детей, работаем в саду, строим дом, отстаиваем права, помогаем ближнему, совершаем подлости, пишем стихи и мучаемся совестью не потому, что всё это необходимо чему-то неповторимому в нас. А потому, что это ассоциирует нас с жизнью. И потому, что без этого от нас может ничего не остаться. Но проблема в том, что всё это не есть мы сами. Всё это нужно другим – для того, чтобы они подтвердили нам, что мы есть. Просто потому, что убедиться в этом самостоятельно мы не можем.
Эта ущербность трагична, она постоянно оборачивается поиском самих себя и всегда безрезультатна. Философы пытаются обосновать своё существование способностью к мышлению, но эти попытки не убедительны, поскольку не дают ответа на простой вопрос «Зачем?» Обыватели доходят до того, что порождают фразы типа: «Человек есть то, что он ест» (почему-то эту странную мысль, снижающую статус человека до уровня растения, приписывают Пифагору). Ну, а большинство из нас просто гонит от себя это очевидное противоречие, воспринимая себя этакой матрёшкой из атрибутов, под слоем которых уже невозможно рассмотреть, имеется ли внутри сердцевина или нет. В этом смысле и случайная россыпь сушёного чайного листа или обжаренных кофейных зёрен может легко предстать решением проблемы.
Случайная россыпь
Случайная россыпь
Мы похожи на чай или кофе,
Наша жизнь – на струю кипятка:
Пусть подобна она катастрофе,
Лишь для тех, кто погиб на голгофе,
Ароматна она и терпка.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: mihail medvedi
Название изображения: «*»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
Только на первый взгляд может показаться, что россыпь чаинок и кофейных зёрнышек случайна, и в этой иллюзии как раз и состоит испытание смыслом. Тому, что не окажется способен кропотливо настроить себя на восприятие жизни, она и не откроет своих тайн: им до последнего вздоха предстоит считать себя стечением случайных воздействий. Тем же, что потрудился вглядеться, откроется удивительное: в расположении мельчайших деталей изображаемого нет ни малейшей случайности: каждая чаинка, каждое зерно повёрнуто, освещено и взаиморасположено по отношению к соседним именно так, и только так, как это позволяет проявиться целостной картине. Стоит это заметить, как изображение обрастает бесчисленными подробностями – от сложенных на груди локтей до деталей одежды выражения лиц этих мистических, но совершенно гармоничных фигур. В жизни нет ничего случайного, всё и всегда складывается одно к одному во имя продолжения бесконечной истории каждого зёрнышка в величественном полотне бытия.
Хомоцентрическая система
Всё во имя человека, всё для блага человека!
Советский лозунг
Коммунизм какое-то время маячил перед человечеством на горизонте и уже казался реальным, но так и остался сказкой. Не дотянули. Слишком слаба оказалась сущность человеческая, что называется, на передок. Всё ей хлеба и зрелищ подавай, да так, чтоб ничего за это не надо было делать. И до того сильно жаждет человек халявы, что готов ради неё и унизиться, и претерпеть, и поработиться, и душу продать. До того она ему сладкой кажется, что о цене, за неё уплачиваемой, он уже как-то и не задумывается. И оказывается та цена сплошь и рядом куда больше тех благ, что за неё приобретаются. Много больше, многократно, на много порядков, и вообще несравнимо больше. При таком соотношении, естественно, найдутся и те, кто будет понукать и выдаивать тех, кто понукаем и выдаиваем рад быть. И уж эти-то всё сделают ради того, чтобы и хлеба, и зрелищ халявных у быдла было ровно настолько, чтобы ценить тот хлеб и те зрелища, и бороться за них, и принимать их за благо, и жизнь свою жалкую мерить количеством хлеба и зрелищ, себе позволяемых за всё, что претерпевается.
Незадолго до коммунизма была у человека культура, до культуры – религия, перед религией – таинства, культы, идолища, а перед тем – дубина, меч, камень. Всегда была эта пресловутая карлмарксова дисциплинирующая «надстройка», и в чистом виде, и в разных сочетаниях. Но пришла мечта о коммунизме, и подточила она вековую общественную непримиримость, нарядила жестокую классовость в шутовские демократические и толерантные одежды. Хлеба и зрелищ – для всех, даром! – столько стало, что уж и не перевариваются. Дурную шутку сыграла мечта о всеобщих справедливости и благоденствии, чуть было не ставшая реальностью, со всем человечеством: попал человек в центр мира, да и застрял там. Это называется секуляризованным антропоцентризмом, когда в центре бытия оказывается его величество человек – во всей своей бессмысленности, бесцельности, воинствующей простоте, слабый на передок, почитающий хлеб и зрелища смыслом жизни, а их количество – мерой всему. Человек без религии, нравственности, морали, знаний, культуры, опыта, мыслительных навыков, чувства прекрасного, ответственности, свободы, смысла, без страха и совести – словом, человек без царя в голове.
И всё в этом мире закрутилось вокруг этого – такого! – человека. Всё, что ни делается – делается для его удовольствия, хрюкающей радости, повизгивающего блаженства. Чтобы было ему и тепло, и сытно, и вкусно, и занимательно, и приятно, и не страшно, и чтоб ни о чём не надо было думать… Хорош ли этот мир? Хорош. Прекрасен ли? Прекрасен! Чем же он так хорош и так прекрасен? А тем он хорош и прекрасен, что завершён. Тем, что совершенен. Совершенен, как всё завершённое. Завершён, как всякое совершенство. Никогда ещё человечество не было столь единым в избранной системе ценностей, столь слаженно действующим и столь замкнутым на себя. Наконец-то вызрел в недрах цивилизации её венец – совершенный потребитель. Система эта самодостаточна и выходов вовне – ни в пространстве, ни во времени – не имеет. Вот что такое совершенство: устойчивая, стабильная хомоцентрическая система.
Хомоцентрическая система
Хомоцентрическая система
Мир совершенен и завершён:
Вокруг тебя вращается
Калейдоскопом. А жизнь – лишь сон,
Который теперь не кончается.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Olevka
Название изображения: «Фотография о том, как Сергей Семенов смотрит на Манхеттен из окна отеля Миллениум»
Источник изображения
Блистательный Манхеттен – самый символичный пейзаж, который только можно было придумать для выражения этой идеи. Он, и правда, великолепен. Его геометрическая красота сворачивается вместе с самим пространством и временем вокруг стеклянного ячеистого шара. В окнах-ячейках – центры миров, и каждый из них – главный. Вот центр шара – это уютная комната с ложем и трапезой. Вот центр комнаты – это её владелец. Человек стоит у окна и ненасытно поглощает, впитывает в себя всю красоту мира. И в руках у него – геометрический и смысловой центр композиции – бокал с алкоголем, как символ того самого хлеба, что насыщает плоть, и тех самых зрелищ, что пресыщают все пять органов чувств. Блаженная истома разливается по геометрическому совершенству кадра, в центре которого не могло быть больше ничего, кроме этого всепоглощающего и всё объясняющего символа. Красота и совершенство. Законченность мира. Безнадёжность.
Навязчивое беспокойство
Обречённые. Несчастные обречённые. Правда, они не знают, что они несчастные.
Аркадий и Борис Стругацкие. Беспокойство
Беспокойство свойственно всем, и хоть его причисляют к страданиям, не всем оно вредит. Во-первых, потому что вызывается разными причинами, а во-вторых, потому что, независимо от характера, протекает примерно одинаково. Беспокойство за будущее или из-за прошлого. Беспокойство за себя, за близких или за судьбы отечества. Беспокойство за состоятельность, соответствие, защищённость. За здоровье, из-за денег, от страха наказания, катастрофы, судьбы. Неспокойная совесть, тяготы сомнений, переживание несправедливости, негодование, вызванное негодяями. Работа, пища, воздух, любовь, замкнутое пространство, неадекватность, публичные действия, божья кара, смысл жизни, чувство голода, боль, поражение, победа, предчувствия, вещие сны, мнительность, подозрения… И так далее, и так далее, причины у каждого свои, имя им легион.
А вот протекает это ощущение у всех идентично: оно как камушек в обуви – непонятно, откуда берётся, но не позволяет спокойно шагать. Приходится останавливаться, разуваться, вытряхивать помеху, часто даже не успевая заметить, что это было, обуваться, проверять, помогло ли, на первом осторожном шаге. Бывает, что через несколько шагов проблема возвращается, и тогда приходится разбираться с нею основательнее.
Но иногда беспокойство не проходит, становится навязчивым. Вызванное разными причинами, оно преследует, и отвязаться от него не получается, поскольку причины эти неведомы. Вот тогда-то и начинается настоящая мука, от которой иной на стенку лезет, другой спивается, прочие же вымещают злобу друг на друге. Но ничего из этого не помогает, и каждый камушек в ботинке бойко прирастает новыми помехами, и вот уже вокруг, прихрамывая, передвигаются люди, почти не способные к прямохождению, и звон в ушах стоит от их материализовавшихся писклявых, жужжащих переживаний, роем кружащихся вокруг головы каждого.
Навязчивое беспокойство
Навязчивое беспокойство
Зуд, жужжащий в мыслях, нелегко унять:
Мухами тревоги вьются между нами.
Волосы не вырвать, кожу не содрать,
Не забраться в череп голыми руками!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Xenia Garcia
Название изображения: «»Злые мысли» по мотивам Анни Шмидт»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
Если не принимать во внимание психиатрическую патологию, то непрекращающаяся обеспокоенность оказывается движителем жизни: никто б с места не двинулся, не зуди у него над ухом какая-нибудь тревога. Как и всякий дискомфорт, беспокойство понуждает нас отрывать зад от стула и покидать насиженное. Поэтому горе тем, у кого всё хорошо: на вопрос о делах так отвечают лишь те, кто жаждет сочувствия. Боле того, если вам не о чем тревожиться, приоткройте занавеску и бросьте взгляд за окно: нужно срочно проверить, не наступил ли индивидуальный конец света. Но с другой стороны – как отвратительны эти мухи и как безнадёжно заломлены руки, вцепившиеся в бесполезно пробивающуюся седину, как истощены члены и как сверлит взгляд, упрёком брошенный в объектив! Неужели мы обречены? Отнюдь. Насекомых необходимо отвлечь какой-нибудь медовою плюшкой творческого акта, направить их беспорядочную энергию в созидательное русло, а самому тем временем тихонько улизнуть. В таких делах важна перезагрузка, это лучший способ не завязнуть в беспокойстве.
Подъёмная сила
Взлёт возможен только в том случае, если подъёмная сила больше веса взлетающего объекта.
Википедия
Какой странной оказалась бы жизнь, если бы воздух стал средой нашего обитания. Достаточно уже одного того, что вместо двухмерного движения в пределах единственной плоскости по поверхности земли перед нами открылась бы трёхмерная безграничность: разница невероятна. Только представьте себе: вот вы стоите, уперев руки в бока, обозреваете горизонт, оцениваете намётанным взглядом направление и силу ветра, плотность облачности, температуру и влажность воздуха. Прикидываете траекторию взлёта. Взбадриваете себя подпрыгиванием или хлопаньем в ладоши. Начинаете разгоняться. Сначала медленно, потом всё быстрее, наращивая темп движения до ощутимой скорости, когда ветер свистит в ушах и звуки окружающего мира скрадываются, пока не повернёшь голову набок, как на велосипеде. Мышцы пружинисто и слаженно толкают вас вперёд.
Набрав достаточную скорость, выбрасываете в стороны руки: никаких крыльев у вас нет, они не нужны. Сила движения захватывает вас, с выбрасыванием рук она сосредотачивается в груди и на кончиках пальцев невидимыми, но мощными энергетическими сгустками. Вы ощущаете, как нарастает подъёмная сила, и тело становится легче. Напрягаете волю и сосредотачиваетесь на возрастающей вертикальной тяге. И вдруг носки обуви в последний раз чиркают по асфальту, ноги по инерции делают несколько круговых движений в воздухе и вытягиваются, спина распрямляется. Вы оторвались от земли! Плавно набираете высоту, лететь всё легче: вынужденная сосредоточенность взлёта проходит, вы ослабляете напряжение воли. Вы воспарили над лентой удаляющейся дороги. Невероятная ширь раздвигается вокруг разбегающейся окружностью горизонта, который тут же теряется и тает в зыбкой воздушной дымке. Прохладные струи плотного высотного ветра струятся по рукам и ногам. Вы поворачиваете голову и полной грудью вдыхаете свободу. Вы летите. И это так естественно, так просто, и нет ничего, кроме вашего парящего тела, блаженства бесконечной свободы и радости поющего сердца.
Посмотрите вниз: цветущая земля раскинулась далеко внизу, она прекрасна, как может быть прекрасна земля лишь с высоты вашего полёта. Ещё совсем недавно, пока вы находились там, внизу, её блага, плоды и тепло казались вам единственным и необходимым, из чего только и может состоять жизнь. Теперь же, когда у вас нет ничего лишнего, вдруг стало понятно, что никакие земные радости не могут сравниться с тем, что вы ощущаете сейчас. Вы парите над землёю и не променяете это чувство полёта ни на что земное. К чему нужны тёмные сырые норы с кладовыми какого-то барахла, не имеющего к вам никакого отношения, если теперь всё небо принадлежит вам? Зачем война за тёплую жижу приземлённого, если вы в силах мчаться по воздуху, куда хотите, одной лишь силой своей воли? Вы оставляете груды чуждого хлама без всякого сожаления и устремляетесь навстречу ветру, солнцу и красоте…
Подъёмная сила
Подъёмная сила
Летать легко, здесь нет секрета:
Достаточно не брать в полёт
Ни одного из тех предметов,
Что подниматься не даёт.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: TTargiTTay
Название изображения: «А у нас тут люди летают…»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
В скорбном и бестолковом копошении червей, которое многие из нас принимают за объективную узаконенность существования, полёту места нет. Мы ежедневно вступаем в битву за всё, что кажется нам жизненно необходимым, и неизбежно проигрываем её, преумножая страдание, поскольку предметы нашего вожделения в действительности нам не нужны, а когда становятся нашими, то владение ими оказывается условно и преходяще. Но, тем не менее, возможность для разбега есть у каждого. Хоть взлётная полоса обычно и завалена мусором, она существует, и кое-кому удаётся-таки ею воспользоваться. Сделать это просто: чтобы взлететь, достаточно стать творцом. Просто потому, что радость созидания и есть то самое чувство полёта, то ощущение свободы, описанное выше. Оно посещает автора на протяжении всего акта творения и достигает пика в момент его завершения. Оно питается той самой энергией, что нарастает во время разбега и толкает ввысь, как только человек отрешается от суеты. Блаженство творческого экстаза несравнимо ни с какими земными благами. И даже в ту секунду, когда пишутся эти строки, оно обуревает их автора и возносит всё его существо к неземному. Сейчас оно пройдёт. Но сила его в том, что его невозможно отнять, ибо оно множится, лишь будучи даримым. И оно обязательно повторится вновь, и будет повторяться всегда и у каждого, кто только этого захочет. Это и есть секрет подъёмной силы нашего существования, настолько простой и ясный, что и говорить о нём невозможно, а можно лишь воспевать и радоваться.
Пульсация, дискретность!
Начиная с этого часа, у каждого мига имелось своё, особое назначение.
Хулио Кортасар. Непрерывность парков
Восприятие дискретно, поэтому мир имеет право пульсировать, а то и не существовать вовсе. Неслучайно Эйнштейн, чтобы объяснить принцип относительности, вынужден был усаживать аудиторию в движущийся поезд: чтобы понять себя, нужно перестать быть собой. Так и время: двадцати четырёх кадров в секунду вполне достаточно, чтобы обмануть наше когерентное зрение в кинотеатре и заставить принимать пунктир за плавное движение. А между этими трещёточными замираниями время располагает безграничными резервами, на протяжении которых с действительностью может происходить всё, что угодно. Ирония нашего положения в том, что мы никогда не узнаем, что именно.
Фотоснимки, запечатлевшие движение, часто обворожительны: привычные предметы растекаются по пространству, намекая на своё незримое, но постоянное растворение во времени. Благодаря им привыкшие ощущать себя трёхмерными, зрители бескорыстно и вдруг одариваются четвёртым измерением, на миг ощущая себя стремительно мчащимися навстречу молниеносным секундам. Это чувство подобно прыжку с парашютом, походит на риск обнаружить себя прикованным к рельсам на пути у несущегося навстречу локомотива, захватывает, как внезапная воздушная яма, наконец, расщепляет, словно кислота.
Эта обворожительность возможна только тогда, когда в кадре фигурирует пульсация. Тогда и взмах руки подобен оперению ангела, и летящее навстречу время обращается неудержимым грохочущим поездом, и всё это вместе соединяется в головокружительное стробоскопическое Ничто. Завораживают не ангел и не поезд, а просветы между крыльями и слепая темнота за окнами: важно не то, что мы видим, а то, о чём догадываемся, вглядываясь в пространство сквозь дискретность изображаемого, вопреки материальности.
Пульсация, дискретность!
Пульсация, дискретность!
Быть неподвижным: в мчащийся вагон
Взрезаясь, словно скальпель меж волокон,
Пульсировать меж вспышек, чтобы он
Не ощутил движенья между окон.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Grigoriy Chuzha
Название изображения: «)(»
Источник изображения
Начиная с этого часа, приглядимся к особому назначению каждого мига: пусть тайный смысл бытия и сокрыт от нас пунктиром действительности, но, может быть, тайна прозрения приоткроется тем, кто сможет смотреть сквозь её броскую пестроту? И тогда найдут своё объяснение самые удивительные мистические тайны – пророчества, воскрешения, левитации, бессмертия, исцеления, успехи, проклятия, удары судьбы, сглазы, внезапные обогащения и взлёты к вершинам могущества и власти. Впрочем, будет не так удивительно, если в результате окажется, что все эти чудеса – всего лишь плод несовершенства разума и ограниченности зрения. И только путь к истине остаётся неизменным: искусство, творчество, созидание.
Температура звука
Музыка – маленькое напоминание Бога, что есть что-то большее в этом мире, чем мы. Гармоническая связь между всеми живущими… и звёздами.
Август Раш
Чтобы слово прозвучало, должна быть тишина. До слова и после него.
Урсула Ле Гуин. Волшебник Земноморья
Взаимосвязь между органами чувств проявляется на стыке искусств и даёт возможность гармонического восприятия жизни. Звуки музыки в нашем воображении могут быть раскрашены удивительными сочетаниями цвета, картины способны бросать в жар или навевать леденящий ужас, прикосновение подчас благоухает озоном или смердит затхлостью, кулинарные ароматы взрывают гастрономическое воображение, а вкус горного воздуха оглушает симфониями счастья. Эти миры так непохожи друг на друга, но при этом они постоянно соприкасаются, высекая искры и рождая языки того пламени, что зовётся энергией жизни. Это пламя подогревает воображение, а то, в свою очередь, вдохновляет к движению, и все эти силы настолько тесно переплетаются, что уже неотличимы причины и следствия.
Искусство управляет воображением. Но раз воображение выступает в роли неотъемлемого элемента того вихря, что вдыхает в нас жизнь, то каждому, кто управляет искусством, весьма соблазнительно было бы захватить поле деятельности пошире, чтобы получить власть над сознанием себе подобных. В силу собственной ограниченности многим творцам представляется, что, отхватив от зрительских органов чувств кусок пожирнее, им вернее достанется власть над зрителем. И вот – появляются на свет странные гибриды: скульптурные инсталляции, которые непременно требуется запивать шампанским; рассказы, которые полагается читать только под определённую музыку; фильмы, высшим достижением которых оказывается проявление 3D-эффектов, ароматов и вибрации в зрительском зале; концерты, немыслимые без световых феерий, и так далее.
Всё это действительно впечатляет, но не силою художественного, а мощью навязываемого. Если разобраться, то в основе такого рода грандиозных шоу лежит примитивная мелодия дворовой песенки, эффектный фильм построен на идее из детской песочницы, а удивительно техничная картина – всего лишь хитросплетение цифровых проекций, вроде гильоша на банкнотах. В таких произведениях нет художественности, технология убила её, выхолостив предварительно всякое творческое начало из мозга своих создателей. Поэтому зерном такой смеси чаще всего оказывается ошибка. Истинной художественной ценности, как правило, чужды технологические выкрутасы. И если поэт убеждён, что без нужного шрифта и определённого музыкального фона его стихи недоступны для восприятия, то перед вами графоман. Если композитор не в состоянии передать хотя бы общую идею своего произведения посредством рояля, без компьютеров, бубнов и светомузыки, то это бездарность. Если художнику для выставки своих работ необходима исключительно Сикстинская капелла, то это мошенник.
Тем не менее, Андрей Тарковский никогда не снял бы «Солярис», не будь он вооружён одушевляющей фильм гениальной темой из Баха. Майя Плисецкая никогда бы не станцевала Одетту, не напиши Чайковский «Лебединого озера». Ну, а Рембрандт никогда бы не написал «Возвращения блудного сына», не перескажи апостол Лука в своём евангелии эту притчу Христа. Потому что, создавая художественное произведение, невозможно не опереться на культурные достижения прошлого и не соприкоснуться с мирами сопредельного восприятия. Но разница между настоящим художественным произведением и его суррогатом состоит в том, что техничная подделка стремится влезть в душу через все органы чувств, чтобы спровоцировать запрограммированное впечатление; а истинному искусству достаточно лёгкого прикосновения лишь к одному из чувств, чтобы оно взметнуло собой все остальные.
Температура звука
Температура звука
Мелодией стиха пылает скрипка,
И аромат гармонии звучит
Цветной прохладой. И твоя улыбка
Без лишних слов о главном говорит.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Silent Heaven
Название изображения: «Симфония души»
Источник изображения
Если сердце слушателя, зрителя, читателя бьётся чаще, краска приливает к щекам, а перед глазами проплывают удивительные картины от едва различимой мелодии, мельком увиденной фотографии или прочитанного в тишине стихотворения, то значит, кому-то удалось зажечь в вас благодатный огонь воображения. А если у человека круги перед глазами, трясутся руки, звенит в ушах и адреналин в мозгах закупорил мыслетоки, значит, кто-то только что смачно отгрыз от вашей личности кровавый кусок. И те, и другие ощущения внешне похожи, но приводят к противоположным последствиям. Чтобы отличить одно от другого, достаточно определить направление воздействия – и доверять только тому, что пробуждается изнутри, а не ломится снаружи.
Не стулом единым
Общая скудость повышает значение мелких привилегий.
Джордж Оруэлл. 1984
Художнику, изобличающему социальное зло, приходится ложиться между молотом факта и наковальней фантазии: оставаться творцом, не превращаясь в репортёра, но при этом быть объективным настолько, чтобы внушать доверие и находить понимание. В художественной литературе для решения этой задачи придумали такой жанр, как социальная фантастика (многие произведения Стругацких, например, хорошо вписываются в это определение). Писателю приходится достигать политических целей художественными приёмами, и если последние ему по силам, то первые – достижимы. С художниками и, особенно, с фотографами, сложнее: мельчайшие стилистические нюансы способны мгновенно вызвать ощущение фальши у зрителя. Причём, недовольны будут как те, кто воспринимает работу в качестве факта, так и те, кто готов искать ассоциации в явном вымысле.
Чтобы решить эту проблему, фотографу приходится прибегать к языку аллегории – преподносить художественную идею в формате фактических изображений, катализированных работой с ракурсом, светом, контекстом. Например, избирать объектом художественной работы такие образы, которые не привлекли бы ничьего внимания, если бы автор снимка не указал на них. Присмотришься, и правда: что-то в этом есть. Но что? Если ассоциация слишком глубока, то зритель будет упущен, поскольку в большинстве своём не располагает достаточной эмоциональной свободой для созерцания. Если мелка – то и работу сочтут примитивной. То есть, фотограф вынужден намеренно рассчитывать, какое время зрителю потребуется на возникновение ассоциативных цепочек. На практике предугадать это возможно либо случайно, либо по наитию, на основании немалого опыта. Поэтому удачные фотоработы аллегорического плана кажутся столь редкими.
А ведь это – один из интереснейших аспектов творчества. Представить себе, сколько людей прошло мимо каких-нибудь стульев, расставленных на городской площади для проведения общественного мероприятия, несложно. Но присмотреться к однообразным рядам, ощутить возможность заставить заговорить эти ряды, отыскать её, зафиксировать и преподнести, как открытую книгу, другим, смог лишь кто-то один. Зрителю осталось только прочитать этот код и достичь того единственного состояния, ради которого творит любой художник – катарсиса. Способов прочтения может быть множество, всё зависит от личного культурного опыта, интеллектуального багажа и образа мыслей зрителя (но это только усиливает общую красоту процесса). Вот один из них.
Не стулом единым
Не стулом единым
Кому быть стулом суждено,
Тот стерпит всё, покуда
Вокруг таких, как он, полно,
Но нет таких, кому темно,
И осуждать разрешено
Того, кто верит в чудо.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: eshm
Название изображения: «Серая армия»
Источник изображения
Смысл счастья не в том, чтобы достичь определённого состояния, как думают философы. А в том, чтобы это состояние выгодно отличалось от состояния окружающих, как сообщают художники. Счастье, как и несчастье – категория относительная, а не абсолютная, более того, сравнительная. Если всем вокруг плохо, то пережить страдание можно. Но оно совершенно невыносимо, если соседи устроились лучше. Это и есть социальное зло, изобличаемое в данной работе. Художник утверждает: не стулом единым жив человек. Поэтому так аккуратно слита с горизонтом перспектива бесконечной серой одинаковости. Поэтому центральный элемент композиции возвышается над остальным: на нём уже неудобно сидеть. И поэтому, наверное, его ближайшие соседи так осуждающе отпрянули от нашего сдвоенного героя – он уже не такой как все, ему нужно большего. Он провоцирует других на сравнение и этим ранит самолюбие окружающих. Им было хорошо лишь до тех пор, пока всем было плохо.
Внутренняя инквизиция
Тем, кто в полной мере признаёт бессмертие человеческой души, гибель нашего мира покажется не такой ужасной.
Чарлз Дарвин
Человек состоит из плоти и крови. Внимательно прислушиваясь к движениям совести, он подпускает к себе некие бесплотные сущности и передаёт им полномочия по управлению телом. Кто они, эти внутренние сторожа, судьи, обвинители и палачи? У них нет того, чем они повелевают – ни плоти, ни крови. Тело для них – чужеродно. Но они терзают, когда тебя передёргивает от постыдного воспоминания; доводят, когда мучаешься ожиданием, воображая ужасное; парализуют, когда в падаешь в ступор, не зная, как реагировать; расплющивают, когда терзаешься бессмысленностью жизни. Ведь не сам же ты себя мучишь, в конце концов! Тебе бы, любимому, в райский сад на шезлонг, да с коктейлями, бассейнами, массажами; тебе б, драгоценному, в центр внимания под восхищённые взгляды, тебе, ненаглядному, в любви бы купаться. А тут – сторожат, осуждают, казнят – вопреки естественности, наперекор кровотоку, душат, дышать не дают – да кто они такие?
Когда наши не столь отдалённые предки придумали инквизицию, они наделили её профилактическими, следственными и исправительными функциями – предотвращать, выявлять и возвращать еретиков в лоно церкви. Но никогда инквизиция не казнила – для этого отступников передавали светским судам. Нельзя было, ибо такое противоречило бы провозвещаемым церковью установлениям милосердия. Не казнила – но зато как мучила! В этом инквизиции не было равных в истории. И не потому, что в средневековье человек отличался какими-нибудь слишком уж кровожадными нравами, этого и сейчас довольно. А потому, скорее, что не было у этой инстанции полномочий на кострах испепелять да головы рубить. Кабы были – то обходилось бы и без пыток.
И каждого так: кровь и плоть будоража, подступают изнутри бесплотные инквизиторы с раскалёнными щипцами. Сами того не имея, терзают им чуждое тело, ведомые высшей идеей о бренности бытия. И телу без них никуда: пропадёт без розог назидательных. А с ними-то тошно: ведь думает плоть, что погублена может быть совестью. И в муках о том забывает, что кабы могла быть погублена – не было б пыток.
Внутренняя инквизиция
Внутренняя инквизиция
Их нет: им тебя не сберечь. Но
Из мрака небытия
Ты сам себе будешь навечно
И страж, и палач, и судья.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Igor Voloshin
Название изображения: «curiosity of indifferent»
Источник изображения
Муки совести сладостны не потому, что за всяким мучением сокрыто тайное наслаждение, но потому, что наделены привкусом искупления: раз я принимаю на себя терзания, налагаемые внутренними инквизиторами, значит, им есть ещё, за что бороться во мне, значит, они ещё не отвернулись от меня, значит, всё было не напрасно и ещё остаётся надежда переиграть прожитое. От этих мыслей кружится голова и наступает онемение разума: кажется, что они, эти загадочные сущности, и в самом деле есть, и борются за тебя с неведомой чернотою, и битва эта вовне, а не внутри тебя, и значит, есть, ради чего мучиться дальше. И всё как-то утихомиривается и опадает, и робкий вздох облегчения сводит плечи: тебя опять спасли, и поручились за тебя, и приказали жить. И ты живёшь. Но – никогда не заглядываешь к ним под капюшоны. Потому что – хоть и не разрешаешь себе думать об этом, ибо это невыносимо – в глубине души знаешь: под этими капюшонами и плащами – пустота.
Гнев, кровь, слёзы
Никогда не чувствуй себя в безопасности рядом с женщиной, которую любишь.
Леопольд фон Захер-Мазох. Венера в Мехах
Удивительно, но к этой работе на Фотосайте нет ни одного комментария. По крайней мере, на момент написания данного. А ведь её автор имеет максимальный рейтинг на этом популярном ресурсе, и значит, у него достаточно зрителей. Хотя бы для того, чтобы кто-то из них заметил: «А знаешь, брат, неудачно у тебя тут вышло». Или: «Ни черта не понял, рассекреть». Ничего подобного: молчание. Тишина. Вакуум. Наихудшая оценка, которую только может получить талантливое произведение. Так не должно быть, необходимо разобраться, почему зрители молчат.
На полотне – полуобнажённая посреди туманной серости осеннего утра. Её белое платье раскинулось медузой и окроплено. Руки связаны красной нитью, переходящей в кровавый след, берущий начало от третьей руки. Эта третья рука торчит из-под подола, как похотливые пальцы властных блудниц, терзающих воображение Захер-Мазоха на памятнике во Львове. Её поза – пятящаяся. Направление движения – вглубь картины: она отпрянула. Глаза раздражены слезами. Взгляд, полный боли, ненависти и страха, устремлён на зрителя. Изнасилованная невеста.
Но кто насильник? Чья вина в её плачевном положении? Ответ на этот вопрос – разгадка необъяснимого молчания. Ибо несчастная смотрит на зрителя. Боится зрителя. И ненавидит зрителя. И пятится от него. И им повержена. И им унижена. Им – порабощена. Отталкивающая жестокость этой работы в том, что её автор навязывает зрителю роль насильника всеми художественными средствами, находящимися в его распоряжении. Он заставляет зрителя смотреть на жертву и чувствовать себя преступником. Это не менее отвратительно, чем сопереживать героине Моники Белуччи в фильме «Необратимость», которую насилуют столь искусно, что у зрителей на губах выступает кровь. Гаспар Ноэ снял фильм, комментировать который – верх цинизма. Говорить о героине этого изображения – значит принять на себя обвинение, брошенное её взглядом. Кому это нужно?
Гнев, кровь, слёзы
Мысль, что весь мир из жертв и подлецов,
Терзает сердце.
Отчаяние брошено в лицо:
Не утереться.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ксения Алексеева
Название изображения: «Keep secrets»
Источник изображения
Тайна зрительского молчания раскрыта. Перед нами редкий и выразительный случай зрительского смущения, которое стало результатом целенаправленных усилий автора. Художественная задача решена: он добился непроницаемого молчания аудитории. Но театральная пауза затянулась: работа была выложена на всеобщее обозрение ровно год назад. Наверняка теперь отчаяние, направленное на зрителя, обратилось против автора – в виде сомнений. Так пусть же этому мучению придёт конец. Художника действительно можно и нужно поздравить с грандиозным творческим достижением.