Обводы половодья
Разумеется, людям свойственно ожидать награды за труды свои и за муки, и в общем-то это справедливо, но есть исключения: не бывает и не может быть награды за муку творческую. Мука эта сама заключает в себе награду.
.
Художественная ценность произведения искусства – величина изменчивая и субъективная, имеет массу точек приложения и влечёт за собой настолько противоречивые выводы, что оказывается не в состоянии оформиться в законченную концепцию. Поэтому попытки описать рецептуру художественного оказываются предвзяты и неприменимы практически. На пути художника, пытающегося разобраться в том, как осчастливить мир продуктами своего творчества, всегда встают уничтожающие вопросы практического порядка. Например. Что побуждает меня к творчеству? Каково моё отношение к материальной оценке моего труда? Что для меня мерило успеха? Что мне важнее – признание при жизни или посмертная слава? И так далее. Причём, большинство этих вопросов не имеют к творчеству прямого отношения. Зато непосредственно касаются общефилософской и житейской позиции человека. Но ответы на них, увы, строятся по принципу случайных совпадений.
Мы часто принимаем определённую позицию по отношению к неразрешимым вопросам просто потому, что так решили. Решаем, верить в Бога или в то, что его нет; в жизнь после смерти или в биологическую завершённость интеллекта; что счастье зависит от материального либо от духовного; что нужно жениться, чтоб было, кому подать стакан и вынести судно, или что следует поступить на госслужбу, потому что возможность урвать кажется превыше мук совести. Но все эти решения – не более чем попадание пальцем в небо, поскольку не следуют из практического опыта. А опыта такого нет и не может быть. Кажущаяся целесообразность подобных решений оправдывается практическими действиями, которые из них вытекают. Так что, по сути, художник оказывается в замкнутом круге, из которого нет выхода. Он словно скользит вдоль берегов бесконечной реки, петляет вместе с её течением неподалёку от знакомых ориентиров, но выйти не берег не может, ибо всякий раз оказывается отделён от цели обманчивыми изгибами русла.
То есть, в общем-то, всякому хотелось бы создавать шедевры по велению сердца, получать за это всеобщее признание и достойное материальное вознаграждение, при этом потакать своим капризам и пестовать свои заблуждения. Но суровая реальность сплошь и рядом запруживает творческую реку коварными порогами, о которые вдребезги разбиваются пустые мечты. На смену мечтам приходят озлобление и агрессия, а вслед за ними – тоска и наркотическое забытьё. Многие ошибочно полагают, что секрет творческого успеха строится на том, чтобы у собственных ягодиц хватило прочности преодолеть пороги и размести запруды, прорыть себе личное русло в вулканических шлаках повседневности, а затем утвердиться на вершине Олимпа и диктовать оттуда миру свои условия. На практике, однако же, никаких ягодиц для этого испытания не хватает. А если кому-то и удаётся проследовать указанным маршрутом, то на подступах к Олимпу вдруг выясняется: кожа огрубела настолько, что потеряла чувствительность к тонким движениям эфира. Поэтому у его подножья и топчутся угрюмые функционеры да администраторы с железными задами, растерявшие в борьбе за право быть первыми свою творческую потенцию.
Что же тогда делать тонким творческим натурам? Возможно, перед порогами и запрудами стоит оглянуться вокруг: а не затопила ли запруженная вода окружающее пространство? Быть может, проплыть через затопленный лес обводами половодья окажется куда интереснее и продуктивнее, чем рвать напрямую? Иными словами, у каждого события в жизни художника имеется определённый контекст, уловить который можно только при одном условии: если не принимать происходящее с тобой слишком буквально.
Обводы половодья
Обводы половодья
Разлито время половодьем по лесу бытия.
Мгновения здесь бесконечны, как ты и я.
Над головою – отраженье того, что мы
Не разглядели в пурге событий былой зимы.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Письмо»
Любому художнику хочется, чтобы его картины продавались на Кристис и Сотбис за миллионы или украшали Лувр и приёмные президентов. Каждый писатель мечтает быть обласканным вниманием букеровских и нобелевских комитетов с воспоследующими тиражами и премиями. Все музыканты жаждут собирать рыдающие от восторга стадионы, не пренебрегая соответствующими сборами от билетов. Не говоря уже о режиссёрах, танцорах, актёрах, дизайнерах, архитекторах, стилистах, композиторах и политиках. Но торговать своей душой ради этого готовы разве только последние в данном списке (ведь политика – весьма творческое занятие). Причиной тому – всеобщая твёрдая уверенность в том, что общественное признание суть эквивалент художественной ценности содеянного. Но думать так – значить копать канавы своей филейною частью. Оставьте это политикам. Остановитесь и оглянитесь вокруг: если перед вами запруда, значит вы – посреди половодья.
Танец скорпиона
Было время, когда я думала, что при должном усердии из вас ещё можно вылепить нечто достойное. Но оказывается, вы совершенно безнадёжны.
У членистоногих, древнейших обитателей суши, распространена такая традиция: празднуя только что состоявшееся соитие, самка закусывает своим партнёром. Когда подобное происходит у скорпионов, прежде чем приступить к трапезе, будущая мамаша сначала обездвиживает своего партнёра свойственным ей от природы способом – жалит. И уже затем использует его в качестве праздничного блюда. Как ни отвратительна эта привычка с точки зрения таких одухотворённых существ, как люди, им всё-таки не следует забывать, что сами они родом из тех же глубин. И как вид, они ещё младенцы, по сравнению с возрастом этого не слишком красивого обычая. Получается, что, толком не успев освободиться от хвоста, человек упорно пытается откреститься от инстинкта, которым жил, возможно, всегда.
Инстинкт претит нам, поскольку не так давно (в исторической перспективе), мы подписали общественный договор, согласно которому распределили социальные роли между мужчиной и женщиной. Тот договор подписан кровью и закреплён печатью Бога. Его называют по-разному: скрижалями Моисея, Упанишадами, Каббалой – это не столь важно. Главное, что с этих пор Она – в муках рождает, а Он – в поту и крови добывает. Согласно этому установлению, люди предъявляют права друг на друга, принимая на себя обязанности следовать ему. Так, мужчина, возлагая ладонь на левую грудь женщины, заявляет: «Моё». Так, женщина, принимая мужское семя в лоно своё, отвечает: «Твоё». И разница между этими позициями в том, что мужчина до сих пор обманывает себя, и, судя по всему, обманываться рад. А женщина, намеренно потворствуя удовлетворению мужского самолюбия и страсти, прекрасно отдаёт себе отчёт в том, под чью дудку идёт этот танец. Так, исподволь, она съедает своего спутника, обездвижив его умело сотканными иллюзиями.
Поэтому там, где есть двое, обнаруживается и укол жала. Этот яд изысканно обставлен общественными установлениями, новыми традициями и строгими законами. И мужчина, попадая в эти сети, проводит жизнь, разрываемый разнонаправленными силами, одинаково могущественными и принципиально непримиримыми. Если женщина всем своим существом обращена к домашнему очагу, всё делает во имя его поддержания, и во всём, что её окружает, находит опору и основание своей правоте, то мужчина, порабощённый своей любовью, не перестаёт при этом оставаться нацеленным на внешние достижения. И неважно, к чему он тяготеет: к овладению ли себе подобными, к материальной ли свободе, к творческому экстазу, экстремальным ощущениям или беспечному качанию на ветке – в этом списке не будет семейного очага, ибо мужское начало реализуется не в любви, не в детях и не в доме на земле. Мужское начало есть ритуальный танец вокруг жертвенного костра общественных установлений. А жертвами на том пламени – оттанцевавшие своё отцы семейств, слишком рано покидающие эту жизнь, так и не поняв, что были всего лишь яством на праздничном столе своих спутниц.
Танец скорпиона
Танец скорпиона
Любовный танец – это ритуал,
Одобренный традициями рода,
Чтоб каждый, кто свободу потерял,
Знал: женщина – и есть его свобода.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «u n i t a s»
Отточенная чёткость линий, выверенные цветовые переходы, просчитанные до микрона соотношения пропорций, тщательная проработка каждой детали, едва заметная фактурность фильтра – всё это приближает конечный результат работы фотографа к статусу живописи. И эта безупречная техника картины как нельзя лучше позволила воплотить её художественную идею – от скорпионьих поз с хвостом-жалом, до хищных языков с экстатическим ослеплением, от чешуи татуированной до зонтика коктейльного, от волн песка и мёртвых веток до рубленых краёв и отуманенных засветлений – такой предстала грация любовного танца скорпиона, который способен существовать лишь в силу привычки жалить себя самого, с тем чтобы умирать и снова возрождаться, во веки веков.
Акула и стрекоза
Даже при отсутствии гения воображение всегда творительно.
Акула и стрекоза никак не связаны друг с другом. Они не имеют общих черт, обитают в разных средах и ведут непохожий образ жизни. Они никогда не встречаются в реальной действительности. И если спросить первого встречного, какая связь между акулой и стрекозой, по ответу можно будет судить о степени творческого мышления, а то и психического здоровья вопрошаемого. Впрочем, в таком случае многое можно сказать и о самом вопрошающем, не так ли?
Но задавать подобные вопросы необходимо не для того, чтобы выводить суждения о себе или об окружающих. Совмещение несвязанных между собою понятий, обладающих частичной или полной свободой относительно друг друга, порождает созидательные импульсы. Где-то там, в глубине головы задумавшегося над результатом такого совмещения, между нейронами, доселе никогда не взаимодействовавшими, проскакивает электрический заряд. Это микроскопическое событие влечёт за собой цепочку аналогичных маловероятных искорок, которые суммируются в новый взгляд на привычные вещи, побуждая нас схватиться за карандаш, вдарить по клавиатуре или рвануться к музыкальному инструменту, лишь бы успеть зафиксировать наплывшее. Это наваждение жаждет материализации, закрепления, фиксации в этом трёхмерном пространстве, оно просится родиться в этом одномерном времени, ему нужно воплотиться в жизни, стать, быть, начать существовать посредством нас. И пока этот зуд не даёт спокойно сидеть на месте, пока через нас в мир приходят наваждения, чарующие своей новизной, мы живы, ибо воплощаемся в своих творениях.
Какая связь между акулой и стрекозой? Самый грустный ответ, который можно получить, будет звучать примерно так: «Это животные, хищники, обладатели глаз и желудка, имеющие общего предка в дебрях эволюции». Любой другой ответ, преодолевающий пределы этого стандарта, будет радовать и пробуждать. Например: «Гуси, аквариум и соломинка, вот что объединяет стеказулу с акузой».
Акула и стрекоза
Акула и стрекоза
Акуле снится: стрекозой она
На колоске трепещет окрылённо
И дремлет на ветру, удивлена
Собой во сне, зубастою и сонной.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Лесное озеро»
Сконструированная из скупых, лаконичных элементов, эта работа выразительна своей контрастирующей оранжевостью в чёрно-бежевом обрамлении. И, конечно же, дело здесь не только и не столько в акулах и стрекозах, которые лишь придают сюрреалистическую пикантность предметному составу изображения. На их месте с таким же успехом могли оказаться и другие предметы, столь же нейтральные по своей символической нагрузке, сколь и далёкие друг от друга. Глубину воде, а вместе с ней – и всей этой картине, придаёт контраст оранжевого с окружающей освещённостью пространства. За этой водой спряталось солнце. Но вода так глубока, что светило полностью размыто в её толще. И это несмотря на то, что высокою яркостью света все объекты в воздухе обратились тенями. Так пусть же в глубине наших озарений прячется солнце – тогда о тенях сожалеть не придётся!
Оставаться зайцем
Ехал слепой со своею судьбой,
Даром что слеп, а доволен собой.
Ступая в мир нагим и неимущим, индивидуум довольно быстро обнаруживает себя элементом давным-давно сложившейся системы отношений и ценностей, не имеющей ничего общего с его изначальной нравственной невинностью и интеллектуальной чистотой, а, возможно, и с самим предназначением, данными ему природой. Вместо того чтобы расправить крылья навстречу нравственным идеалам в поиске, в нахождении и в реализации бесчисленных смыслов своего единственного рождения, всякая личность оказывается перед необходимостью преодоления собственной материальной оболочки. Она, эта личность, словно взращивается бытием сквозь несколько уровней, вопреки установленным преградам, продиктованным самим порядком существования.
Сначала человек ведёт растительный образ жизни, не имея возможности воспринимать ничего, кроме источников грубой энергии для своего существования. Затем в его жизни начинает проявляться животное начало, и оно в какой-то момент почти без остатка овладевает его существом: к питанию и размножению прибавляется стремление к доминированию в стаде, жажда власти и обладания. Эти инстинкты уже не связаны с необходимостью поддержания жизни, но пока не имеют ничего общего с предназначением: каждый, достигший этой стадии развития, лишь констатирует своими действиями выполнение программы по поддержанию вида. Наконец, вкусив, индивид задумывается: а ради чего, собственно, всё это? И тут начинается главное: человек либо освобождается от цепких материальных пут, в стремлении к реализации себя как личности, либо, не в силах преодолеть зов плоти, бессильно покидает эту сферу, погружаясь обратно в пучину животного, а то и вегетативного существования.
Для первой ступени жизни необходимы инстинкты, чтобы есть и плодиться. Для второй – разум, чтобы работать локтями и ступать по головам. А вот на третьей ступени уже никак не обойтись без души, которая нужна, чтобы понять и воплотить себя. Излишне напоминать о том, что каждому человеку удаётся разное, и оттого одни из нас примитивны как растения, другие терзаемы неутолимой жаждой животного потребления, третьим удалось вынырнуть, глотнув свободы просветления. Куда интереснее то, что ни одно из этих состояний не встречается в чистом виде, они плавно перетекают друг в друга внутри каждого человека, то озаряя, то затемняя его внутреннее зрение, духовную сущность, осмысленность и одухотворённость его движения от рождения к смерти. И вот, когда иссякает энергия этого движения, и индивид с опытом только первой или второй стадии, нагой и неимущий, отягощённый лишь интеллектуальной грязью и нравственным страданием, покидает давным-давно сложившуюся систему, на поддержание и развитие которой он положил свою бестолковую жизнь, и которую он вешает ярмом неразрешённых противоречий на своих потомков, когда приходит этот неизбежный момент, и сама смерть застаёт его, как всегда, врасплох, то он прячет за спиной жалкую морковку своего куцего жизненного опыта и, прикрывая глаза от нестерпимо яркого прозрения вечности, кричит безумным зайцем: «Господи, за что?!» Но выпустить из рук морковку оказывается не в силах.
Оставаться зайцем
Оставаться зайцем
Реальность расползается по швам,
Разверзнувшись подобьем коридора,
Просвечивает вечность тут и там:
Пора с морковкой расставаться скоро!
Но заячьему сердцу не дано
Морковью жертвовать, как это ни смешно.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «bhakti»
Даже перед лицом смерти заяц останется зайцем, если прожил свою жизнь по-заячьи, на уровне животного существования, удовлетворяя лишь жажду власти и страсть к обладанию. Быть зайцем и оставаться зайцем, вопреки конечности существования – вот вся его миссия и весь ужас его положения. Ну, а зайцу – и заячья смерть. Недаром же из них паштет делают. Который почему-то всё же слегка отдаёт морковью.
Там никого нет
Никто не хочет быть никем. Все наши поступки частично направлены на то, чтобы заполнить или замаскировать пустоту, которую мы ощущаем внутри.
Человек – существо социальное, а потому безответственное. Каждый из нас взращён среди себе подобных. Никто из нас никогда не пребывал в состоянии статичного одиночества. Брошенный любовник, сирота дитя, рыбак на отколовшейся льдине, заключенный в одиночной камере и даже космонавт на орбите всё равно не мыслят себя вне общества. Они привыкли думать категориями коллективного, жить во имя и благодаря другим, реже – вопреки другим, но никогда – без других. Нет такого опыта ни у нас, и ни у кого из наших предков; коллективное – в крови. Поэтому представить себе истинное одиночество невозможно, точно так же, как невозможно понять бесконечность пространства и времени, представить триллион головастиков, увидеть себя до рождения или после смерти. Человек не в состоянии осознать то, чего не ощущал и не видел, а потому к невидимому и неощущаемому подходит лишь с мерками познаваемого.
Вот почему вопрос о том, одиноки ли мы во вселенной, не может быть искренне и ответственно решён в пользу утвердительного ответа. Даже если у нас будут абсолютные доказательства нашей исключительности, того, что жизнь, а тем более, разум, в мире есть только на планете Земля, и больше нигде, даже в этом случае мы будем питать надежду. Мы не сможем этого понять, потому что у человека нет опыта абсолютного одиночества. А значит, нет его и у человечества. Смысл нашей жизни проявляется лишь в силу того, что эта жизнь наполнена другими людьми. Не было бы никого, никогда, нигде, кроме меня, я бы не смог существовать, ибо в этом существовании нельзя было бы найти смысл. Когда индивид мыслит, действует, дышит, в его сознании всегда подспудно имеются ориентиры на то, что неподалёку (либо очень далеко) обязательно есть кто-то, кто тоже мыслит, действует, дышит, кто нужен ему, и кому нужен он.
Точно так же и человечество не ощущает себя одиноким. Случись что с нами – и там, вне нашего мира, обязательно окажется кто-то, кому мы все нужны. Только благодаря этому ощущению социум имеет право на ошибку, получает возможность развиваться и беспечно балансирует на грани самоуничтожения. Это безответственно, но иначе и быть не может. Потому что если человечество хоть на секунду поверит в то, что, кроме человека, во вселенной больше нет, не было и никогда не будет ни-ко-го, случится коллапс. Всё остановится. Цивилизацию расплющит под грузом самоидентификации. Ни одного шага сделать больше не удастся. Опереться будет не на что. Другого, других – нет. Не для кого будет жить.
Но проблема в том, что за порогом нашей планеты и в самом деле может никого не оказаться. И это страшно. Потому что действительно никого может не оказаться и за стенкой твоей квартиры. Сколько раз уже каждый из нас убеждался, что собственным ощущениям можно верить не всегда. Но ни у кого не хватает смелости понять, что это «не всегда» на самом деле означает «никогда». Потому что любой опыт, данный нам в ощущениях, может оказаться самообманом. А что тогда будет, если вдруг там, за дверью чувств, на самом деле никого нет?
Будет чудовищный вопль. До хрипоты, до посинения, до остановки дыхания, до саморазрушения. И если в ответ на этот срывающийся визг «Кто здесь?!!» никто не ответит: «Я здесь!» – великая пустота поглотит разум, волю и плоть. И всё исчезнет, ибо некому будет видеть и осознавать сущее.
Каждый художник чувствует, что этот вопль сидит в живом существе под именем «человек» не так уж и глубоко. И потому каждая художественная работа, каждое воплощённое изображение – всегда в какой-то степени крик, обращённый в титаническое жерло безмолвной вселенной: «Я здесь!..» Но ответа нет. И тем удивительнее оказываются полотна, не скрывающие этот крик за двусмысленностью аллегорий, прямо орущие в окружающий вакуум: «Я! Я! Я!!!» И от этого крика у зрителя звон стоит в ушах, и сердце трепещет, и вот уже хочется орать хором. Прямота – она подкупает. Потому что человек – существо социальное.
Там никого нет
Там никого нет
За пределом, за волною, за порогом, за собою,
Вне сознанья, вне меня, вне осознанного дня,
Громче визга, тише писка, не осознавая риска,
Кто-то из меня готов вырваться сквозь глубь веков.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «КРИК! (во вселенной...)»
Нейроноподобный фон навевает мысль о неведомых взаимосвязях пространств и событий. Окообразные планетарные сферы, вырывающиеся из пустотелой множественной абстракции за спиной, внедряют фатальные подозрения. Орущее лицо окунается в пространство, распространяя от этого соприкосновения волны по границе миров. Глаза персонажа скрыты за стёклами очков не случайно: это и намёк на слепоту, рождённую обманом чувств, и возможность показать, какая картина предстаёт обманутым глазам: в их стёклах отражается то же самое, что и за спиной. Окунаться в искажающие границы не имело смысла. Там. Никого. Нет.
Мелодия скольжения
Случается, иные художественные изображения гипнотически притягивают взгляд, формально не имея на это никакого права. Казалось бы: бетонный пол, кирпичная стена, ветхий платяной шкаф на снегу, бритоголовые модели, мешковатые одеяния, бежевато-серые оттенки, омертвевшие лица – всё это не располагает к романтическому настроению. Однако при определённом сочетании подобные невыразительные предметы вдруг начинают излучать едва уловимую ауру, то и дело соскальзывающую с краешка сознания зрителя водопадом радуг, низвергающихся в бездну подсознательного. Эти эстетически обусловленные движения души чем-то сродни музыке. Ведь мелодия также бестелесна и хрупка, но обладает столь мощной резонирующей силой, что под давлением слушательского воображения трескаются зеркала и разгоняются тучи. Здесь наблюдается нечто похожее: картина вдруг начинает звучать, и если её мелодия попадает в тон ударам нашего сердца, мы цепенеем от невыразимого восторга, не в силах нарушить сиюсекундную гармонию. Ту гармонию, что лёгкой дымкой замораживает наши связи с миром, расплетая узелки реальности. Это похоже на прекрасный сон под утро, который пытаешься удержать усилием воли, и вот, это почти удаётся, но айсберг действительности уже вламывается в утончённые сады возвышенных переживаний, и, погребенные под хрустом льда, мы выпадаем из сна, смакуя лишь горькое и неосознаваемое сожаление об утраченном рае.
Сегодняшняя композиция, безусловно, именно звучит. Звучать не дано многим и многим, вполне даже удачным, целостным, гармоничным работам блестящих мастеров, картинам и художественным фотографиям, очаровывающим безголосо. А эта чувственная миниатюра на бетонном полу в громадном пустом помещении – разыграна по законам ноктюрна. Её парение не просто очевидно (это лишь верхний пласт восприятия). Оно, прежде всего, музыкально. И потому, что центр тяжести парящей фигуры размывается бьющим в глаза оконным светом. И потому, что её безвольные руки слепы и вот-вот соскользнут с мужского лица во вращающемся движении. И потому, что голые пятки сидящего зябко поджаты, а куцые ключицы так же красноречивы, как и его бритая голова. И потому, наконец, что в аквариуме отражаются стены громадного зала, втягиваемые ускользающими оконными проемами в перспективу бесконечности. И глаза персонажей плотно сомкнуты, потому что они им больше не нужны.
Всего лишь секунду назад эти фигуры были живыми – в смысле соприкосновения с реальностью – и вот, только что переступив эту грань, образовали полукруг, по инерции съёживаясь, но уже воспарив. Аккорд взят, картина зазвучала, мелодия родилась и стала медленно вливаться в объятия внутреннего слуха онемевшего зрителя. Айсберг реальности растаял. Вот-вот откроется нечто сокровенное. Всё замерло перед решительным мгновением расставания с пространством.
Мелодия скольжения
Мелодия скольжения
Едва нога оторвалась от пола,
Дыханье замерло, и стало всё равно:
Одетым оставаться или голым,
Им или Ей, живым или весёлым,
Ведь всё, что прежде было – так смешно…
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Во снах друг друга...»
Перед нами печаль. Печаль от невозможности соединения. Печаль, рождённая победой сна над явью, когда лишь в забытьи реализуются возвышенные мечты, попираемые грубой реальностью. В этой извечной трагедии человеческого и звучит та самая музыка, что кажется рождённой полотном художника. Это мелодия скольжения, вечно звучащая в отдалении и вечно соскальзывающая за пределы разума, на манер иллюзий бокового зрения. Такие мелодии печальны, но, как и всё печальное, по-своему прекрасны, ибо возвышенны и светлы.
Я могу летать!
Снимая шляпу перед классицизмом, вглядимся в его черты и отдадим должное вечным ценностям. Когда-то, вдохновлённые Античностью, живописцы Возрождения вновь ощутили силу и красоту художественного и воплотили это ощущение в своих полотнах. Когда потом, в XX веке, абстракция и сюрреализм вновь освободили воображение и развязали художникам руки, прекрасного не получилось: слишком жестоким выпал на их долю век. Однако свобода фантазии, завоёванная творцами, жившими в это чудовищное время, не умерла. Теперь мы знаем, что на полотне возможно всё, и силою таланта наших современников впечатляемая и вдохновляемся сами.
Приём, соединяющий в себе краски Возрождения и свободу сюрреализма, необычайно выгоден теперь: не в материальном плане, но в духовном, это сочетание обогащает зрителя, не давая угаснуть гармоничной кисти Никола Пуссена и Жака-Луи Давида – за счёт отчаянной смелости Сальвадора Дали и Рене Магритта. Мы, как потомки этих великих адептов художественного, обладаем несметным богатством – их творческим опытом. И теперь, смешивая краски этих двух школ в самых различных соотношениях, наслаждаемся нахлынувшей свободой. Вопрос, как всегда, лишь в том, чтобы в пропорциях этого коктейля добиться гармонии.
Я могу летать!
Я могу летать!
Нет, человек задуман не случайно:
С мечтой о чуде – тяготы пути
Преодолеет, победит отчаянье
И… обязательно однажды полетит!
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Can fly…»
Автор этой работы может летать. А зритель – может, благодаря его таланту, попытаться. В изображении гармонично сочетаются элементы классицизма (в виде пейзажа) и сюрреалистическое дерзновение. Тончайшее свидетельство художественной силы картины – высота человеческой фигуры по отношению к карнизу над колоннадой. Она находится именно на том расстоянии от края и именно на той высоте по отношению к нему, что при всём старании невозможно определить, взлетает герой сюжета или падает. Это решение остаётся не усмотрение зрителя. Ведь для одних стакан наполовину пуст, а для других – наполовину полон. Так пусть же каждому окажется доступно чувство полёта и полноты жизни! А для этого бывает достаточно совсем немногого – лишь сказать себе: «Я могу летать!»
Тревожное величие
Несмотря на полное отсутствие мимики, почти мультяшные персонажи из мира животных с их симпатичными мордашками, использованные в художественном произведении сюрреалистического толка – прекрасный способ постичь некие тонкие приметы бытия, недоступные в обычной художественной манере. Потому как чувство видовой идентичности модели – это помеха в восприятии символов: когда перед нами человек, повисший под стропами парашюта или распростертый посреди улицы в незавидном ню, мы невольно примеряем его роль на себя, и тем разрушаем тонкую материю символичности. А вот когда моделью становится животное (или часть его), т. е. существо живое, как и мы, зрители, но при том нами не являющееся, вот тогда уж зрительское восприятие свободно от ненужной идентификации с моделью, и в руках художника оказывается более точный инструмент для передачи своего ощущения.
Вот, скажем, если на изображении какие-либо негативные чувства переживаются царственною особой, то вовсе не обязательно зритель сосредоточится на драматичности ощущений художника, вызвавших к жизни это полотно. Вполне возможно, что зрителя отвлекут от сути картины посторонние мысли об образе жизни монархов, об их грехе и ответственности, о том, в конце концов, почему не я в этой жизни принцесса (или почему не я увлекаю ту принцессу в роскошный лимузин к лазурной мечте). Это – бытовые помехи. И один из способов освободиться от них – избежать появления человеческих образов в сюжетных движениях изобразительного творчества.
Когда королева испытывает тревогу, или даже страх, или даже ужас – суть полотна, передающего её царственную беззащитность, отнюдь не сводится к блеску украшений, выглянувшей груди или гримасе отчаяния. Когда художник призван приоткрыть глубину тайны, эстетику жеста, пульс сопричастия, он волен освободиться от помехи идентификации, если осмелится обратиться в поисках выразительности к живому, но не человеческому.
Королева кроликов
Королева кроликов
Дикое поле тревогой заколосилось.
А королева здесь беззащитна одна,
Нежной рукой от несчастья закрылась,
Но что-то глядит ей в спину сквозь облака.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «rabbit queen»
В общем, конечно, не в монархах тут дело, и не тревоге, по большому счёту. Просто иногда у каждого из нас душа уходит в пятки. А душа – это такая царственная особа, которая не может делать это естественно. Поэтому, случается, она величественно ступает в подвалы нашего тела элегантной походкой, шурша бархатом и сверкая бриллиантами, и делает вид, что инспектирует свои владения. Тут главное – не упустить её наружу, когда она будет проходить мимо определённых ворот. Если уж тревожиться – то величественно.
Пороги и трамплины
Выкраивая по крохам время на самореализацию, не связанную с основной трудовой деятельностью, мы часто досадуем на собственную жизнь, вынуждающую нас продираться между материально необходимостью и духовными потребностями, как Одиссей между Сциллой и Харибдой. С одной стороны – забота о хлебе насущном, которая иной раз вычерпывает все силы без остатка, и нас хватает лишь на то, чтобы в конце дня доползти с пивом до дивана и уставиться в ящик, бессильно отдаваясь отупевающей дремоте. С другой – и у мужчин это особенно ярко осознается в задушевной беседе с близким другом по воздействием более крепких напитков – нисходят на нас минуты осмысления пути своего, и горько делается нам, и стыдно перед собою, и бросаемся мы после такого просветления на покорение очередной вершины духа, вырубаем проклятый ящик, берём себя в руки и садимся за мольберт, блокнот, инструмент – исполнять предназначение своё. Хотя бы крохами.
Нет, дело тут не в творческом потенциале и не в милых привычках, которыми приходится жертвовать мужчине во имя семейного блага. Хотя и в них тоже. Если внимательнее посмотреть на эти разнонаправленные полюса, промеж которых всю нашу жизнь приходится нам рваться вперед, жертвуя и выбирая, преодолевая или сдаваясь, идя не компромисс и проявляя принципиальность – именно они, эти раздирающие нас противоречия и оказываются движущей силой, которая, проклинаемая нами, нас же и заставляет двигаться вперёд, никогда не останавливаясь. Ведь если бы не эти душераздирающие противоречия, с которыми так трудно, но без которых не бывает, ведь если бы их не было – то ради чего тогда? Ради чего тогда каждое утро, стиснув зубы, вытаскивать себя за волосы из сна, каждый день вгрызаться волком в реальность, каждый вечер падать сраженным либо победно творить, и каждую, каждую ночь сжимать кулаки и скрипеть зубами, только бы никогда не сдаваться?
У слова «рулетка» в контексте сегодняшних рассуждений есть два значения: «роль случая в судьбе» и «способ узнать, сколько тебе отмерено».
Рулетка
Рулетка
Отец семейства, шаг отмерен твой:
За каждый год своя грядёт расплата.
Не говори, что раб, а не герой:
Не то ярмо, что тянется с тобой,
А то, что манит в сторону куда-то.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Рулетка»
Конечно, у каждого свой путь, и свой способ самореализации, и стимулы у всех разные, и препятствия. Но всех нас, независимо от этих различий, нередко останавливает на пути вперед одно простое заблуждение: мы часто склонны полагать препятствием к своей мечте источник смысла и жизненной энергии. И счастлив тот, кто умудрен способностью отличать пороги от трамплинов.
Побег побега: почему сюр – это навсегда
Возможности синтетического сюрреализма сводятся к уже вполне сформировавшимся в классику методам. Художник теперь никого не удивит, если прирастит ослиный хвост к дубу, а внимательный глаз разместит у модели на ладошке. Все уже привыкли к этому методу и отнесутся к его проявлениям с пониманием: творец работает в академической манере. Стало быть, сегодня такой подход к формированию художественного пространства уже никого не заставит растеряться. Художники в большинстве своем понимают это и прибегают к сюрреализму теперь по иным причинам, нежели это делали Жан Кокто, Андре Бретон или Сальвадор Дали. По каким же?
Прежде всего, сюрреализм для современного художника и фотографа стал методом постижения основ мастерства. Способом проявить свое намерение обратиться к искусству. Но – отнюдь еще не самим искусством. Это как если бы обезьяне дали краски, а она выразила бы заинтересованность возможностью оставить разноцветные следы на бумаге, дала бы понять, что краски без боя не вернёт. Такая грубая параллель приведена намеренно: большинство «сюрреалистических» по своей форме современных изображений в лучшем случае – копирование классиков, а еще чаще – просто обезьянья мазня.
И даже если отобрать «сливки» из всего, что предлагают зрителю сегодня сюрреалисты, большинство из предложенного всё равно будет спорным – или из-за примитивной техники исполнения, или по причине отсутствия идей. Но, тем не менее, даже отдавая себе отчет в кризисном положении жанра, очень не хочется отказываться от смакования пусть даже и не шибко оригинальных, но все же в чём-то пикантных с точки зрения гурмана-зрителя отдельных работ.
Побег побега
Побег побега
Две левых и две правых в горшочках зацвели –
Мечтая о свободе, стремительно взошли.
Но к мысли о побеге не стоит привыкать,
Коль суждено побегам горшка не покидать.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Побег»
В результате внимательного осмысления любого произведения искусства, пусть даже исполненного по строгим канонам определенного жанра, зерно художественной идеи вычленяется искусством интерпретатора, внимательным анализом всех элементов, которые художник использовал для синтеза. Поэтому непреходящею питающей силой сюрреализма всегда останется разнонаправленное движение мысли творца и наблюдателя: чем туже сюрреалист завязывает свой узел синтетических взаимосвязей, тем упорнее зритель аналитически распутывает созданное. И оба это этого процесса получают соответствующее удовлетворение.
А что касается сегодняшнего изображения – то оно весьма красноречиво иллюстрирует механизмы жизнеспособности сюрреализма. Попробуйте-ка избежать оков собственного воображения! Не так-то это просто. О чем собственно, и рассказала нам картина с двусмысленным названием «Побег».