Волосы Вероники
Премного вам благодарен за то, что вашими заботами и я смог причислиться к лику святых.
.
Примерно пять тысяч лет назад египетская царица Вероника пожертвовала свои прекрасные волосы Афродите в благодарность за счастливое возвращение мужа из военного похода. Но великая жертва исчезла из храма в тот же день. И, то ли они действительно так понравились богине, поскольку не было волос пышнее и краше во всём Египте, то ли жрец, призванный царём к ответу, так ловко выкрутился, что все ему поверили, но волосы Вероники в ту же ночь были обнаружены на небосклоне, между Волопасом, Девой, Львом и Большой Медведицей. Их и теперь можно разглядеть там безлунными апрельскими ночами – лёгкий шлейф их пяти-шести десятков незаметных крохотных звёздочек, затерянных среди ярких и узнаваемых соседей.
Всё это произошло потому, что любящая женщина отдала самое дорогое, что у неё было, исполнив обещание, данное в молитве о возвращении любимого. С тех пор за волосами закрепилась особая культурная роль. Монахов постригают, солдатам забривают лбы, лишая их волос, а с ними – самости. Индейцы с испанцами скальпировали друг друга, чтобы утвердиться в победе. Молодёжь последние полвека протестует, отращивая гривы. А женщины – они всегда и везде встряхивают копною как достоянием, ловя мужские взгляды. Если, конечно, есть, чем встряхивать – остриженная накоротко и уж, тем более, лысая женщина пикантно провоцирует лишь гомосексуальность, но не несёт в себе достоинства. Ведь случись необходимость жертвовать – крыть будет нечем.
Но вода меняет всё. Стоит волосам намокнуть, как голая правда застит глаза наблюдателю: где то роскошество, что так пленяло взоры и волновало плоть? И женщина немедленно испытывает потребность лихо крутануть головой, чтобы не только восстановить равновесие с минувшею секундой, но и взять аванс у грядущих минут неизбежного и не слишком эстетичного обсыхания и расчёсывания. И в этот момент она поистине прекрасна. Она точно знает об этом, поскольку именно это мгновение не просто воспето фотографами – оно стало культурным штампом, чуть ли не кичем. Наподобие той разнесчастной пальмочки на лазурном бережку, растасканной на цитаты по буклетам турагентств. И, тем не менее, никто не станет задумываться над схематичностью своих движений в такой момент. Никто не постесняется поймать его объективом фотокамеры, если сможет. И, конечно же, никто не посмеет отрицать сочную выразительность запечатлённого результата, ибо по интенсивности своей она сродни эстетическому оргазму.
Волосы Вероники
Волосы Вероники
Волосы Вероники размётаны ореолом:
Взгляд красотой пленяя, её коронует вода.
Но юность её не вечна, Вероники не станет скоро.
А жертва её созвездием останется навсегда.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Тропикана»
Волосы Вероники вознесены к звёздам не потому, что были прекрасны. Имя Вероники мы знаем не потому, что его носила царица. С вечностью их сдружила сама Вероника – не совершенством тела и не титулованным положением, а красотой поступка. Волосы стали её языком в разговоре с небом. Подспудно об этом известно каждому, ибо история стала мифом. Но не всякий осознаёт, что из-за этого пышные женские волосы теперь сочтены достойными восхищения. И потому принимает формы кокетства, вдохновлённые мифом, за личное открытие. Вода сконцентрирует силу этого впечатления, отяжеляя волосы. Движение придаёт ему форму. Искусство фотографии дарует мгновение наивысшей концентрации зрителю. Гармония торжествует. Вероника вздыхает свободно.
Тонкое чувство
Где тонко, там и рвётся.
Народная примета
Удивительны дела и помыслы твои, человек. Особенно, с учётом того, что Господни пути – неисповедимы. Сладостны мечты твои, человече, планы тебя окрыляют; воплощение же их – удручает. Когда же ты счастлив – приближаясь к цели или достигая её? Поначалу кажется, что к целям своим стремишься ты, видя в их достижении счастье. На деле же выходит, что счастлив ты был, только пока была у тебя цель, пока было, чего ради барахтаться. А как только цель переселилась из будущего в прошлое – вот и некуда идти тебе больше, и желать тебе нечего. Обращаешь ты взор свой назад, на дела свои, человече, и обращаешься соляным столбом, холмиком с камушком, ибо незачем тебе больше небо коптить.
Кто заметил такое в себе или в других – ищут иного оправдания сердцебиению своему. В тонком чувстве любви себя ищут. Любовь-то – она ведь чем хороша? Многоликостью форм, бесконечностью сочетаний, сладостью мук. Любовь-песня. Любовь-жертвенность. Любовь-защита. Любовь-милосердие. Любовь-страсть. Любовь во имя. Любовь вопреки. Любовь от сердца. Любовь от разума. Любовь тела. Любовь духа. К солнцу любовь. К жизни. К ребёнку. К дереву. К реке. К творчеству. К созиданию. К мужчине. К женщине. К родителям. К Богу. К земле. К морю. К тебе. Ко мне… К себе любви только вот не бывает. Потому что любовь – она всегда наружу лучится, и греет душу только своим отражением. Если же внутрь её направить – сожжёт, только и всего.
Кто этого не знает, тому любовь непонятной кажется, и опасной. «Тонкое чувство», – говорят они. Не понимают. Не разбираются. Боятся его и сторонятся. Тонкое чувство любовь – потому что несъедобно. Нельзя его в рот положить, пережевать, проглотить и насытиться. А если человеку сызмальства в башку вдолбили, что он только жрать рождён – так любовь ему не по зубам окажется, подавится он ею, искалечится. А кому ж умирать непонятно за что захочется? Вот и живут такие долго-долго, сердце своё от растраты оберегают, и всё ждут, что придёт к ним однажды любовь, и накормит их досыта счастьем. И ничего с них за то не потребует. Тонкое чувство.
Тонкое чувство
Тонкое чувство
Любви ценней её предвосхищенье
Любому, кто надеждою томим:
Не оставляй же нас, прекрасное томленье,
Мы счастливы страданием своим!
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «***»
Любовь живёт в сердце, а в мир выглядывает через глаза. Если любовь раздеть, ей не стыдно – она от этого только краше делается. Потому что глаза остаются теми же, что и были, не на них одежда была. А вот в иные глаза и при одетом теле смотреть неловко – наглые, жадные, бесстыжие, продажные глаза бывают; колкие, злые, властные бывают глаза; едкие, больные, мёртвые глаза бывают. У шлюх, у политиков, подлецов да стяжателей тоже глаза ведь есть. Только ничего из них не выглядывает. Потому что не глаза то, а просто глазные яблоки, стекловидные тела да роговицы с хрусталиками. И безоружны те яблоки перед страшною тайной тонкого чувства. А потому и рвётся у них всё, что тонко: горечь ненужных побед обессмысливает им прожитое – безвозвратно.
Обводы половодья
Разумеется, людям свойственно ожидать награды за труды свои и за муки, и в общем-то это справедливо, но есть исключения: не бывает и не может быть награды за муку творческую. Мука эта сама заключает в себе награду.
.
Художественная ценность произведения искусства – величина изменчивая и субъективная, имеет массу точек приложения и влечёт за собой настолько противоречивые выводы, что оказывается не в состоянии оформиться в законченную концепцию. Поэтому попытки описать рецептуру художественного оказываются предвзяты и неприменимы практически. На пути художника, пытающегося разобраться в том, как осчастливить мир продуктами своего творчества, всегда встают уничтожающие вопросы практического порядка. Например. Что побуждает меня к творчеству? Каково моё отношение к материальной оценке моего труда? Что для меня мерило успеха? Что мне важнее – признание при жизни или посмертная слава? И так далее. Причём, большинство этих вопросов не имеют к творчеству прямого отношения. Зато непосредственно касаются общефилософской и житейской позиции человека. Но ответы на них, увы, строятся по принципу случайных совпадений.
Мы часто принимаем определённую позицию по отношению к неразрешимым вопросам просто потому, что так решили. Решаем, верить в Бога или в то, что его нет; в жизнь после смерти или в биологическую завершённость интеллекта; что счастье зависит от материального либо от духовного; что нужно жениться, чтоб было, кому подать стакан и вынести судно, или что следует поступить на госслужбу, потому что возможность урвать кажется превыше мук совести. Но все эти решения – не более чем попадание пальцем в небо, поскольку не следуют из практического опыта. А опыта такого нет и не может быть. Кажущаяся целесообразность подобных решений оправдывается практическими действиями, которые из них вытекают. Так что, по сути, художник оказывается в замкнутом круге, из которого нет выхода. Он словно скользит вдоль берегов бесконечной реки, петляет вместе с её течением неподалёку от знакомых ориентиров, но выйти не берег не может, ибо всякий раз оказывается отделён от цели обманчивыми изгибами русла.
То есть, в общем-то, всякому хотелось бы создавать шедевры по велению сердца, получать за это всеобщее признание и достойное материальное вознаграждение, при этом потакать своим капризам и пестовать свои заблуждения. Но суровая реальность сплошь и рядом запруживает творческую реку коварными порогами, о которые вдребезги разбиваются пустые мечты. На смену мечтам приходят озлобление и агрессия, а вслед за ними – тоска и наркотическое забытьё. Многие ошибочно полагают, что секрет творческого успеха строится на том, чтобы у собственных ягодиц хватило прочности преодолеть пороги и размести запруды, прорыть себе личное русло в вулканических шлаках повседневности, а затем утвердиться на вершине Олимпа и диктовать оттуда миру свои условия. На практике, однако же, никаких ягодиц для этого испытания не хватает. А если кому-то и удаётся проследовать указанным маршрутом, то на подступах к Олимпу вдруг выясняется: кожа огрубела настолько, что потеряла чувствительность к тонким движениям эфира. Поэтому у его подножья и топчутся угрюмые функционеры да администраторы с железными задами, растерявшие в борьбе за право быть первыми свою творческую потенцию.
Что же тогда делать тонким творческим натурам? Возможно, перед порогами и запрудами стоит оглянуться вокруг: а не затопила ли запруженная вода окружающее пространство? Быть может, проплыть через затопленный лес обводами половодья окажется куда интереснее и продуктивнее, чем рвать напрямую? Иными словами, у каждого события в жизни художника имеется определённый контекст, уловить который можно только при одном условии: если не принимать происходящее с тобой слишком буквально.
Обводы половодья
Обводы половодья
Разлито время половодьем по лесу бытия.
Мгновения здесь бесконечны, как ты и я.
Над головою – отраженье того, что мы
Не разглядели в пурге событий былой зимы.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Письмо»
Любому художнику хочется, чтобы его картины продавались на Кристис и Сотбис за миллионы или украшали Лувр и приёмные президентов. Каждый писатель мечтает быть обласканным вниманием букеровских и нобелевских комитетов с воспоследующими тиражами и премиями. Все музыканты жаждут собирать рыдающие от восторга стадионы, не пренебрегая соответствующими сборами от билетов. Не говоря уже о режиссёрах, танцорах, актёрах, дизайнерах, архитекторах, стилистах, композиторах и политиках. Но торговать своей душой ради этого готовы разве только последние в данном списке (ведь политика – весьма творческое занятие). Причиной тому – всеобщая твёрдая уверенность в том, что общественное признание суть эквивалент художественной ценности содеянного. Но думать так – значить копать канавы своей филейною частью. Оставьте это политикам. Остановитесь и оглянитесь вокруг: если перед вами запруда, значит вы – посреди половодья.
Кремль – маленький!
– Да ведь он голый!
(замечание глупого мальчика)
Ганс Христиан Андерсен.
Новое платье короля
– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви
Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания . Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.
Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».
Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.
Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.
Кремль – маленький!
Кремль – маленький!
Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.
Сон в музее
Слабая память прибавляет нам сил.
Навязчивые сновидения бывают разные, и посещают многих, особенно в детстве. Кому-то из ночи в ночь снится лифт, лестница или дверь; кого-то навещают таинственные незнакомцы, преследуют неведомые существа, настигают стихии; к кому-то приходит тоска, подкрадываются страхи, или подступает яйцещемящее чувство полёта. Какими мы ощущаем себя во сне? По-прежнему ли мы взираем на мир из раковины тела или смотрим на себя со стороны? Да и кто мы такие сами в том сне, вымороченные дневными переживаниями, вернувшиеся в былое, обеспокоенные отсутствием сомнений в реальности происходящего? Почему предметы и тени, цвета и звуки, предчувствия и подозрения обретают мистическую значимость именно во сне, заставляющую содрогаться от масштабов переживаемого, просыпаясь в слезах, в поту или с криком, а потом тосковать от бессильной невозможности передать пережитое другим, облечь в слова и тем уничтожить тонкую материю сна?
Уж не потому ли всё это происходит с нами, что всякий сон – это прогулка по музею пережитого, питаемая упущенными возможностями несостоявшегося опыта? Переходя из зала в зал, от экспоната к экспонату, мы движемся вдоль линии собственной жизни, ежесуточно вырываемые наружу сквозняком действительности. В иных залах темно, не разобрать ни одной экспозиции. Другие – ярко освещены, бьют в глаза буйством красок, ослепляют карнавальною мишурою. Где-то вдали галерей есть залы, давно устоявшиеся впечатлениями пыльного детства, где-то ещё ворочается, устраиваясь поудобнее, юность, а тут, совсем рядом, идут вовсю строительные работы и свежие следы побелки пока не сметены с волокнистых зигзагов паркета.
Когда придёт старость, и жизнь станет бедна на впечатления, то значимость музея пересиливает в душе всё остальное, и человек переселяется в его душные залы, любовно перебирая дорогие сердцу экспонаты и смахивая пыль с витрин с милыми сердцу безделушками. В этот музей нет ходу посторонним, лишь изредка какой-нибудь родственник или социальный работник заглянет из вежливости в твой фотоальбом, и скажет: «Забавны вы были в детстве». И – словно машина прошумит за окном музейного зала, всколыхнёт занавески, прочертит фарами квадраты на потолке и стенах, и снова наступит тишина. Тихо и незаметно существует музей жизни, пока дышит его хозяин, пристально вглядываясь в туман минувшего, поглаживая старческой рукою снимок со своим забавным детским лицом.
Сон в музее
Сон в музее
Вся жизнь промелькнула, как будто во сне.
Остались лишь воспоминанья:
Ребёнком в музейной стою тишине,
И сквозь объектив обратились ко мне
Старухи седой причитанья.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Сайберия»
Увидеть ребёнка, одиноко прогуливающегося среди мрачноватых музейных витрин – всё равно, что попасть в собственное навязчивое сновидение: музеи мертвы, и ребёнку там, как и на похоронах, делать нечего. Тревожно оглянувшись на зов фотографа, в такой обстановке дитя рискует лицезреть самоё себя, вглядывающееся спустя десятилетия фантомом вневременья в собственную душу. И оттого эта работа вышла столь удушающей. Она как сон в музее, из которого нет выхода, ибо до поры негоже погружать ребёнка и в без того неизбежную затхлость мертвечины, которой он ещё надышится в своём личном музее, если доживёт.
Сквозь отчаяние
Безвыходных ситуаций не бывает.
(народная мудрость)
…А жизнь-то налаживается!
(из анекдота)
Надежда и отчаяние идут по жизни рука об руку: сменяют друг друга, как сторожа, а ведь они антиподы. Надежда питает волю, даёт силы и вдохновляет к преодолению отчаяния. Отчаяние окрашено в погребальные тона, осуждается окружающими и убивает надежду. Следуя друг за другом, словно день за ночью, как солнце за луной, будто свет и тьма, они наделяют сердцебиение ритмом свежести, чем и дают жизнь друг другу. Не будь отчаяния, не знать бы нам надежды, как и наоборот. Казалось бы: вот равновесие, и пусть воспрянут отчаявшиеся и впадут в уныние вознадеявшиеся. Не тут-то было. Оба эти чувства не имеют степени: никто не в состоянии «немного надеяться» или «слегка отчаяться», ибо сквозь эти обременения в душу проистекает абсолют. А это значит, что если уж надеяться, то без оглядки, но если и отчаиваться – то всем существом. В минуты истинного отчаяния и настоящей надежды сомнения недоступны. Однако каждое из этих состояний содержит в себе зерно неизбежного угасания. Оно проявляется в том, что в любом отчаянии есть своя прелесть, а в каждой надежде – своё уродство. Уловить эти оттенки – задача каждого художника. Выразить их – в состоянии изобразительное искусство.
Жизнь человеческая трагична, ибо изначально конечна и освящена противоборством неизбежному. Поэтому прямолинейные противопоставления в ней имеют такую силу, несмотря на то, что максимализм чёрно-белого восприятия проходит с возрастом. Добро противопоставляется злу, жизнь – смерти, хорошая погода – плохой, успех – неудаче, богатство – бедности, этичное – бессовестному, здоровье – болезни. Ничто из перечисленного никому не свойственно в абсолютной степени, ибо это всего лишь отвлечённые категории, которыми приходится оперировать в бесконечных понятийных ориентирах. И только отчаяние и надежда – вечные и чистые спутники бытия – проистекают из самой трагичности жизни. Они – как ветер в парусах заблудившейся бригантины: он либо есть, либо его нет, и это означает всего лишь возможность одоления страдания либо её отсутствие. Но в том-то и беда, что само страдание остаётся всегда, независимо от того, дует ли ветер.
Так что когда бригантина садится на мель, и смысл в ветре теряется, не следует забывать, что накатившая безысходность по сути ничего не меняет: это всего лишь отчаяние сменило надежду в безвыходной ситуации. А трагедия бытия осталась, как и была – с ней не произошло ничего, поскольку с ней никогда ничего не происходит, покуда её есть, кому ощущать. А тот, кто погружён в жизнь, не может быть глух к её проявлениям, и в этом, возможно, отыщет своё спасение. Ведь волны продолжают бить о борт корабля, и чайки кричат, насмехаясь, и ветер всё так же щекочет ноздри просолённой гнильцой, и переломанные кости матросов так добросовестно ноют, и всё так же истошно сверчат перепуганные корабельные крысы. Над всем этим величаво владычествует солнце, которому-то уж точно всё равно, был ли смысл в ветре.
Сквозь отчаяние
Сквозь отчаяние
Когда врачи загадочно молчат
И с родственником шепчутся за дверью,
Оставь надежду, будь отчаянью рад:
Мы все умрём, хоть прежде ты не верил.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Корабль призрак 3»
Главное отличие отчаяния от надежды в том, что первое имеет дело с определённостью, второе же – с вероятием. Но говорят, что тем, кто хочет рассмешить Бога, следует рассказать ему о своих планах. То есть, определённости действительно не существует, и думать обратное, значит – доверяться куцым познаниям научности, не умеющим объяснить ни добра и зла, ни смысла жизни. Мы живём самой непредсказуемостью, и потому, оказавшись на безвыходной мели, куда вернее будет восхититься мрачным величием катастрофы, нежели предаться заламыванию рук, посыпанию головы пеплом или битью лбом о стену. Глядишь, в творческом плоде этого восхищения и реализуется смысл путешествия, оборвавшегося так внезапно и трагически.
Покой и спокойствие
Покой нам только снится…
На смертном одре:
«…А пить-то и не хочется…»
(из анекдота)
Жизнь даёт не так много поводов задуматься о том, зачем она нужна. А если и даёт, то поводы эти, как правило, печальны. Осознавая, что возможности узнать, чего же мы хотим на самом деле, скупы и безотрадны, многие воздевают руки к небесам и с пафосом требуют оставить себя в покое. Что значит – не перегружать излишними печалями, заботами, трудами и ответственностью. Они жаждут уединения, но не одиночества. Стремятся к тишине, но не безмолвию. Ищут глубины, но не бездны. Хотят определённости, но не безысходности. А чтобы получить всё это, необходимо понять, как этого достичь. Но понимание возможно лишь в покое, а не в движении. И потому стремление к тихой гавани, изолированной от житейской суеты, создаёт иллюзию того, что разрешение всех вопросов таится за стенкой, в соседней комнате, и надо лишь войти туда и взять себе то, что там лежит. В минуту, когда такие беспредметные мечтания вдруг реализуются, человек переступает порог заветной комнаты и, получая долгожданный покой, сталкивается с тем, чего меньше всего ожидал: со всепоглощающей внутренней пустотой. Столь плотной и осязаемой, что она парализует волю ко всякой мысли и действию. В страхе человек захлопывает дверь, спешно погружается в дела и предпочитает уже больше никогда не возвращаться мыслями к этому страшному месту.
Всё это происходит потому, что никто не делает различия между формой, в которой выражено стремление к самосознанию, и содержанием этого стремления. Воззвание к небесам и к окружающим «Оставьте меня в покое!» поражает своей буквальностью, не оставляя возможности почувствовать, что между покоем и спокойствием пролегает пропасть, преодоление которой и есть одна из жизненных задач любого человека. Ведь покой – всего лишь претензия к внешним обстоятельствам, повлиять на которые подчас невозможно. А спокойствие – способность ясно мыслить и чувствовать вопреки любым обстоятельствам. Вот именно этой способности и не хватает каждому, кто требует оставить себя в покое. Выбитые из колеи борьбой за навязанные извне цели, люди обнаруживают себя потерянными в собственной пустоте, и с этих пор предпочитают забытьё размышлению, иллюзию – пониманию, а покой – спокойствию.
Покой и спокойствие
Покой и спокойствие
Мечтой о покое над гладью морскою
Любой усыплён, как спокойной волною.
Нам снится спокойствие, словно с покоем
Спокойствие быть перестанет мечтою.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «*»
Не стоит забывать, что мечта о покое порождается стремлением бежать от беспокойства. Но в действительности противовесом беспокойству всегда было спокойствие, а не покой. Тем, кто этого не понимает, грозит жестокое разочарование. Можно всю жизнь положить на то, чтобы однажды оказаться в шезлонге на берегу собственного острова, с тем, чтобы провожать закат с коктейлем в руке. Но когда такой момент настанет, будет очень обидно поперхнуться приторной жижей от внезапного осознания: всё, чем пожертвовано ради этого момента, и было твоей настоящей жизнью. А эта парная благодать вокруг – всего лишь картинка из маминого журнала, когда-то случайно запавшая в память и отравившая собой всю эту бесполезную и теперь уже никому не нужную жизнь.
Митохондриальная Ева
Сын, мною порождённый, всечасно ждёт меня, а если я не приду, он перестанет быть.
. .
Есть некая таинственная связь между вопросом о смысле жизни и библейскими намёками на одиночество Бога. К первому относятся не только терзания о бренности существования и недоумение из области «За что мне это?», но и парадоксы восприятия пространства и времени, и подвижничество, и экстрим, и наркотическая бездна, и революции, а также обычные стяжательство, излишества и подлость – человек просто не знает, на что употребить себя. Из разряда второго – не только легенда о сотворении мира и недвусмысленный мотив Господа, побудивший его к сотворению Евы (дабы уберечь Адама от одиночества), но и самая загадочная фраза всех времён и народов «Вначале было слово», и довольно странные представления о райских кущах и досуге Всевышнего, внемлющего хвалам ангелов и праведников в свой адрес, и удивительный повод для изгнания первых людей из райского сада, согрешивших познанием. Эта связь проявляется в том, что, отправляясь разгадывать секреты бытия в противоположные стороны – вовне или внутрь себя – ищущие человеческие умы всё равно встречаются в запредельном, на обратной стороне сферы, не видимой глазу, там, где люди ходят вверх ногами.
Представить себя бессмертным, обречённым на вечность, также невозможно, как осознать свою абсолютную конечность. Мозг пасует пред такой перспективой. Представить себя всемогущим Богом, не имеющим ни одного неудовлетворённого желания? Не наделённым возможностью хотеть и в вечности пребывающим под гимны в свою честь? Или вообразить себя слоняющимся по райским садам без всякой возможности к чему-то стремиться – в награду за праведную, и навсегда уже недоступную земную жизнь? Что бы вы сделали на месте Всемогущего, чтобы от такой безысходности не уничтожить самого себя? Выход только один: создать Другого по образу и подобию своему, открыть ему познание добра и зла и наделить его свободой выбора между тем и другим. Только при таких условиях с Другим возможно общение, с порождаемыми этим общением разочарованием и надеждою, единением и непримиримостью, обидами и прощением, открытиями и размышлениями, – с любовью и ненавистью, наконец. И в том общении – единственное спасение от приторной райской медоточивости и пресной бессмысленности собственного всемогущества.
А после сотворения из этих соображений собеседника, Господа встретила и первая неожиданность – первая в череде грядущей бесконечности неожиданностей, к которой Он подспудно и стремился. Эта неожиданность состояла в том, что общения с Адамом не вышло, ибо человек был сотворён во имя общения, а Бог – не был, ибо человек ещё не ведал ни добра, ни зла, а невинным Богу был неинтересен, как неинтересны были в постоянстве своём ангелы. И, принимая на себя роль зрителя начавшегося спектакля и вершителя судеб, Господь создал человеку пару – из ребра адамова вышла Ева, с тем чтобы скрасить человеку одиночество, вместе пасть с ним во грехе познания и вместе пойти через тернии в вечном стремлении к недостижимому совершенству. К тому совершенству, от которого бежал Господь, сотворив себе собеседника. И от которого убережёт Он и человека, отныне и присно.
Вот почему нераскрываема загадка смысла жизни, вот почему мозг пасует перед её пониманием! Потому только, что это уравнение не имеет решения, ибо решение не распространяется за пределы процесса его обдумывания. Смысл жизни – в стремлении к заведомо недостижимому совершенству, достижение которого аннулировало бы её смысл. Вот почему от открытия , породнившей всех женщин на планете, так веет умиротворением страждущих: кажется, роль Евы, как прародительницы рода человеческого, не исчерпывается одним лишь плодом познания. Ева – замок в той двери, за которой ведётся игра в несовершенство Бога, и ключ к которому Всевышний так искусно выточил в виде своего несостоявшегося собеседника.
Митохондриальная Ева
Митохондриальная Ева
Сто сорок тысяч лет назад она жила на свете,
И у детей её детей с тех пор рождались дети.
Пусть кто-то в небеса глядит, а кто-то землю роет,
Она одна нас всех роднит – и трусов, и героев.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «В парке Триасового периода»
Бог обрёл смысл своего существования, только лишив себя всемогущества, ведь смысл – это единственное, чего ему недоставало прежде. И этим же Он отнял смысл у творения своего: дав нам возможность преподносить Ему сюрпризы, он обрёк нас на вечное и неизбывное стремление к всемогуществу, которое всегда будет для человека бесконечной дорогой к совершенству, недостижимым горизонтом ограничивающему собой круг познания. У нас есть цель, и её смысл – в движении к цели. Благодаря чему и у Бога теперь есть смысл: победив своё одиночество и отказавшись от всемогущества, Он стал участником игры в Своё несовершенство, зрителем и режиссёром спектакля по имени Жизнь. Вот почему, оказывается, мы с Ним нужны друг другу.
Нежность прошлого
Весь их мир постоянной спешки, постоянных заумных разговоров, вечного недовольства и озабоченности, весь этот внечувственный мир, где презирают ясное, где радуются только непонятному, где люди забыли, что они мужчины и женщины, – всё это было далеко-далеко...
. .
Раньше воздух был чище, хлеб вкуснее, а женщины – красивее. В прошлом всё было по-другому, вздыхают старики. Всё было чище, светлее, искреннее. Солнце сияло ласково, вода в реке была прозрачной и колбаса пахла мясом. Всё было настоящее, сокрушаются они. И отчасти они правы: теперь всё какое-то пластиковое, это действительно так. Вокруг – сплошные суррогаты. Вместо макарон – растворимая лапша, вместо пляжа – солярий, вместо таинственной кудрявости – презентативный бикини-дазайн. Конечно, они правы: со всех сторон в мозг ломится сумасшедшая еда и лезут какие-то ненужные безумные предметы, которые надо успеть потребить в бешеном темпе. В себе с удивлением обнаруживаются невиданные доселе насущные потребности, без которых человек превращается в овощ. Кстати, об овощах: таинственные невидимые враги окружают со всех сторон: генно модифицированные организмы, вертикаль с мигалками, диоксиды с нитратами, платное среднее образование, кредитная кабала, излучения с видеонаблюдениями и страх потерять что-нибудь важное (здоровье, работу, фигуру, телефон) или даже неважное (совесть, такт, вкус). Ежедневная борьба с призраками: против коррупции, за модернизацию, как дать, чтоб взяли, как взять, чтоб не посадили, как не попасть в психушку, где добыть ещё денег). И так далее, и так далее. Действительность и в самом деле ужасна. Настоящее невменяемо, считают старики. И они почти правы. Но – не во всём.
Ведь прошлое, которым они живы, которым питаются, в котором черпают свою куцую жизненную энергию, за которое цепляются изо всех своих иссякающих сил, это прошлое на самом деле не было столь прекрасным. Там, за пределами лет, остались свои проблемы, которые не есть основа человеческой памяти, ибо думы о былых поражениях способны свести в могилу, но мысли о победах – от неё уберечь. Прошлое видится через этот оберегающий фильтр всеми, у кого оно есть. А ещё, особенно если это отдалённое прошлое, оно ощущается истинным раем, поскольку переживалось молодыми и здоровыми людьми. Которые бежали вприпрыжку просто от избытка сил, влюблялись без ума от свежести сердца и восхищались закатами от новизны ощущений. Их органы чувств работали на все сто, даря свидание с миром во всей его полноте. И это чистая правда: прошлое прекрасно – если принять во внимание субъективность восприятия действительности. Оно прекрасно только в силу того, что ощущалось прекрасными юными созданиями, а не сгорбленными болезненными ворчунами – в качестве настоящего.
Зато теперь, пытаясь проникнуться непостижимой тайной утраченного рая, жители нынешнего пластикового мира с недоумением и недоверием вертят в руках поблёкшие фотографии, всматриваются в паутину трещин на живописных полотнах, с усмешкой бросают взгляд на чёрно-белое лилипутовое стрекотание первых кинохроник… Им не понять, что же прекрасного в этом искусственном прошлом, даже не пытающемся выдать себя за правду, подчёркнуто ирреальном. Да и какой смысл судить об этом забытом мире мерками потребителя, убеждённого, что красота эквивалентна способности заместить реальность: мол, чем труднее отличить вымысел от правды, тем ценнее творение. Никакого.
Но есть в этом непостижимом ретро одна черта, из-за которой никто и никогда не сможет отвязаться от него. По крайней мере, до тех пор, пока человечество окончательно не переселится в свои системные блоки, ноутбуки и смартфоны, потеряв всякую связь с реальностью. Эта черта – искренность. Искренность, недоступная суррогатному мировоззрению. Искренность, которую нельзя сымитировать, как нельзя соврать правду, зажечь воду или родиться обратно. Эту искренность можно обнаружить по-разному. Например, в движениях совести. В способности жертвовать собой. Или в нежности. Ведь нежность в современном мире вообще, и в искусстве в частности – это неясный туман, умильные мордочки, романтические обводы, а то и вовсе катастрофически бессильные смайлики или минет в качестве высшей формы доверия. В общем, любой околокультурный мусор, свидетельствующий лишь о том, что нежность утрачена. А ведь она – величайшее достояние прошлого. И потому её редкие проблески в современном изобразительном искусстве приходится превозносить – из опасения потерять.
Нежность прошлого
Нежность прошлого
О прошлом ли светла твоя печаль,
О нежности ль, оставшейся в минувшем…
За ретушь памяти и нежности не жаль,
За сладость грёз – и прошлого не нужно.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Купание. 1»
Секрет притягательности этого изображения – в стилизованной нежности. Намеренное искажение цветов, характерное для убогой в техническом отношении, но искренней в отношении чувства, ретуши фотографий прошлого. Неестественно-ядовито расцвечены и розовость ткани, и зелень воды, и даже бледность тел – натянуто-пятниста, выстроена на нарочито грубом контрасте коричневого и белого. Необычайно узкий для современной фотографии фокус: резкостью наделены лишь персонажи, а пейзаж намеренно размыт. Благодаря этому обводы человеческих фигур излишне контрастны, что придаёт им прямо открыточную плоскость. Но все эти стилистические изыски – лишь для того, чтобы подчеркнуть её величество Нежность, рождаемую каждым жестом юных купальщиц. И нежность эта чиста, поскольку стилизация под ручную фотографическую ретушь наделила их непосредственностью, которая блестяще выступила в роли искренности. Нежность прошлого врывается в восприятие зрителя и шепчет безмолвными устами художника: мы молоды, пока живём настоящим.
Эффект присутствия
“Я есть” означает “меня не было”, “меня могло не быть”, “меня может не быть”, “меня не будет”.
Некоторым художественным изображениям свойственен эффект присутствия. Они способны настолько завладеть воображением зрителя, что его буквально засасывает в картину, он отождествляет себя с изображённым на ней, вживается в увиденное, ощущает себя в обстановке, созданной волей и мастерством художника. Для достижения этого эффекта используются разные приёмы. Их выбор зависит от того, в каком жанре выполнена работа и на какую аудиторию рассчитана. Но часто они используются неосознанно, в силу того, что художник сам погружается в своё творение, сживаясь с ним. А иногда зритель парализуется и картиной, в которой нет никаких видимых зацепок для воображения – просто потому, что изображение попало в резонанс его состоянию, мироощущению, размышлениям, или ужалило уколом ассоциативной памяти. Так или иначе, временами случается, что зрители населяют полотно самими собой, и оттого с такою картиной творится неладное: она уже сама, в свою очередь, словно покидает обрамлённую плоскость статичности и скальпелем внедряется в подкорку. Потом всем уже кажется, что иначе и быть не могло.
Возвращаясь к приёмам, вызывающим эффект присутствия, обратимся к пейзажу – этому вечному и красноречивейшему из жанров изобразительного искусства. Благодаря фотографии пейзажная сокровищница наполнена бесчисленными видами дивных уголков, приятных местечек и уютных видов. Некоторые из них особенно хороши тем, что так и манят оказаться среди всей своей красоты и впитать её в себя, став её частью. Смотришь на них – и слышится шум воды, шелест ветра, крики птиц, ощущаются запахи и отдохновение прохлады. За счёт чего это происходит? Безусловно, тут не обходится без чисто изобразительного мастерства автора, способного заставить словно бы трепетать каждую травинку в олицетворение реальности изображаемого. Но мало этого: художник должен дать зрителю увидеть самого себя, зрителя, на полотне. Как? Да очень просто!
Преподносить пейзаж необходимо лишь в том ракурсе, в котором любой, находись он по ту сторону холста, самолично мог бы любоваться окружающим миром. Таким ярким объединяющим жестом художника может послужить любой предмет из окружающей зрителей реальности, приглашающе помещённый в картину. Тем самым налаживается связь между воображаемым и действительным, и картина заявляет свои права на присутствие в этом мире. Как и наоборот: каждый, полюбовавшийся ею, получает залог своего сопричастия видимым им дивным красотам, наполняясь ощущением полноты своего бытия. Так, сделав элементом пейзажа обычную скамейку, можно одарить зрителя волшебным ощущением личного участия в пейзаже. Удивительно, что и в самой реальности мы не так уж часто получаем это чувство. Лишь в редкие минуты созерцательного оно посещает нас, лаская сознание неизбывным «Я есть! Я живу! Я чувствую!» Присядем же на скамейку.
Эффект присутствия
Эффект присутствия
Великою картиной бытия
Пленится взор, и хочется успеть
За краткий миг земного жития
Себя среди пейзажа разглядеть.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Все ещё спокойная Исландия»
Глубоко символичные элементы картины сложились в гармоничную мозаику сущего. В центре внимания – отточенная фактура низвергающихся вод, оттенённая выразительным зелёным уступом и распыляемая в туман. Облака с голубыми просветами, намекающими на состоявшийся восход, одухотворяют холмы, сплошь покрытые притягательным жёлто-зелёным бархатом. Каменистая отмель увенчана торжествующей полоской спокойной воды. И на волне единственного островка высокой травы, как на ладони, протянутой навстречу прекрасному – недвусмысленным приглашением присесть и впитать в себя это богатство – обычная садовая скамейка. Та самая, на которой мысленно расположился зритель, очарованный необъяснимым эффектом присутствия. Да и надо ли объяснять ещё что-либо, если этим единственным чувством – «Я есть!» – определяется миссия созерцаемого, исчерпываются все дальнейшие рассуждения и постулируется творческий успех автора?