Но как вы думаете, что делала все эти двадцать лет бедная Пенелопа в Стратфорде за ромбиками оконных переплётов?
Джеймс Джойс. Улисс

Хитроумному Одиссею не сиделось дома: сердце его рвалось на просторы, душа просила подвига, а разум – пищи для мудрости. Жена его, Пенелопа, хоть и была предметом мечтаний сотни изнемогающих от страсти женихов, всё же, будучи всегда под боком, в число его приоритетов не входила. И даже с малолетним сыном Телемахом на руках она не стала препятствием для самого известного путешественника в истории человечества. Он уехал на долгие годы, чем обрёк жену на оборонительную войну против досаждающих женихов, которые, к тому же, ещё и объединились, решив действовать сообща, в расчёте на то, что уж кому-либо из них она таки достанется.

Образ действий ими был избран не бесприятный – гостить в доме Одиссея, вкушать его пищу и поглощать его вино до тех пор, пока либо дом не разорится, либо Пенелопа не уступит одному из них. Конечно же, такой способ осады мог прийти в голову только демократически настроенным древним грекам. Проявив чудеса выдержки и великомудрия, Пенелопа дождалась мужа неосквернённой, сумела убедить его в своём целомудрии, а вдобавок ещё и помогла разделаться с женихами, да так, что взбунтовавшиеся горожане не смогли наказать мстителя за массовое убийство виднейших своих представителей.

С тех про минуло около трёх тысяч лет. Но мотив поступков Пенелопы до сих пор остаётся загадкой для каждого, кто потрудился задуматься над смыслом этой истории. За истекшие годы им дано множество оснований, но у них нет объяснения. Потому что приоритеты интерпретаторов меняются от эпохи к эпохе, а Пенелопа всё сидит у своего ткацкого станка, то сплетая, то расплетая нити обещаний и надежд. И у того, кто вглядится в её жесты, не хватит сноровки уловить, чем же она поглощена: то ли снимает с ветки загадочный, никому не видимый плод, то ли простирает руку вслед Одиссею в прощальном и безнадёжном зове.

Истолкование Пенелопы

Истолкование Пенелопы

Одиссея нет дома. Итака дичает роскошно.
Пенелопа в красном с порога зеленеющего дворца
Дурманит мужчинам взоры мечтой о возможном,
Тревожа умы надеждой, и негой размягчая сердца.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анна Шакина
Название изображения: «***»
Источник изображения

В этом портрете Пенелопы известный шарм и гармония достигнуты тщательной ретушью: зелень и красный на бархатной черноте, ограниченные снизу гранитной фактурой, а сверху ничем не ограниченные, так выгодно оттеняют центральную фигуру, что просто поглощают всю двусмысленность её жеста. И эта скрытая, не осознаваемая зрителем двусмысленность (срывает плод или молит вернуться?) порождает в восприятии работы то самое ощущение неудовлетворённости, которое, будучи смешанным в удачной пропорции с цветом и фактурой, дразнит, манит, не отпускает. О, Пенелопа, зачем ты играла со своими женихами, как с куклами, зачем дождалась Одиссея, зачем ты была?

Как рождаются изображения, закрытые от внешней интерпретации? Очень просто: либо идея, вдохновившая художника, никому, кроме него, недоступна, либо творческий акт подразумевал сознательный уход от возможных ассоциаций и толкований. Примером первого порядка может служить творчество душевнобольных или вдохновлённых химическими стимуляторами мозга, примером второго – творческий эксперимент, игра, озорство, а также глубоко осмысленное стремление к эпатажу. В результате на выходе оказывается нечто, о чём трудно что-либо сказать. А нечто, не поддающееся осмыслению, в человеческом восприятии приблизительно то же самое, что ничто. Так уж устроен разум: для того чтобы понять что-то, усвоить новое знание или сделать выводы из наблюдения, необходимо связать поступающую информацию с уже имеющейся системой ценностей и знаний. Если установить такие связи не удаётся, то информация не усваивается, а сознание делает вид, что ему ни о чём не говорили и вообще, оно не в курсе.

Но – ведь говорили! Тогда зачем? Вероятно, функция таких «высказываний» в том, чтобы на языке искусства дать понять зрителю собственную ограниченность. Согласитесь, это очень изящный ход – создать работу, которой можно продолжительно любоваться, но которая ускользает от восприятия только лишь за отсутствием ассоциативных связей. Каждое мгновение этого процесса обещает, будто ниточка вот-вот протянется, а за нею начнёт распутываться клубок, и произведение можно будет подвергнуть осмыслению, квалифицировать, определить ему место в каталоге и, в конце концов, художественную ценность. Но лишь до тех пор, пока этого не произошло, творение художника не осквернится ярлыками и не покроется архивной пылью. Получается, что обессмысливание для него – отличный способ удержаться наплаву и не быть списанным со счетов в восприятии зрителя.

Но вот что интересно. Изобразить что-нибудь непонятное несложно – достаточно брызнуть краской на полотно, чтобы был повод выискивать среди клякс знакомые контуры. И совсем другое дело, когда кропотливым трудом и безусловным мастерством художник создаёт реалистичное изображение, смысл которого не удаётся подцепить на крючок интерпретации, когда ни у кого не возникает сомнения в том, что изображено, но никто (или мало кто) никогда (или достаточно долго) не сможет увязать увиденное с какой-либо художественной идеей. Ощущение растерянности и осознание своей ограниченности в этом случае и есть тот самый смысл, который вкладывает в свою работу художник и который передаётся зрителю. Бесценный дар для всезнаек и снобов.

Застыть и перестать

Застыть и перестать

Скользят сквозь взгляд и кровь, и молоко.
Застыло время: воздух – как стекло,
Мгновенье – вечность… И скользят сквозь взгляд
Отныне только гипс и шоколад.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: daunhaus
Название изображения: In Emptiness»
Источник изображения

Персонаж работы застыл вне времени. На это отчётливо указывает тщательная штриховка поверхностей бороздами-царапинами. Благодаря тому, что ими испещрены не только кисть и лицо, но и белая горизонтальная плоскость, создаётся впечатление, что всякое движение, возможное по инициативе персонажа, навечно исчерпано, и теперь лишь грубыми песчинками времени оно может веками подтачиваться извне. Следы этого воздействия белой пылью покрывают плечи и грудь. Густые вертикальные струи навсегда обратились решёткой. Пузыри у груди никогда не лопнут, и не растечётся бордовой бабочкой в молоке капля остекленевшей крови. Смерть преодолена остановкой времени. Жизнь прекращена ею же. Движение застыло, и вместе с ним всё в мире перестало быть. Утвердились безмолвие и пустота. Недоумение зрителя воплотилось в осязаемую форму, свободную от толкования в силу своего внебытийного естества.

Мы не боги, в самом деле, чтобы страдать всеми страданиями мира, печалиться всеми его печалями!..
Сергей Снегов. Люди как боги

В мире человеческих взаимоотношений подарки обратились в ритуал и обросли корыстью: они либо вынужденны, во имя соблюдения приличий, либо подразумевают ответную благодарность в различных формах. И только Бог, казалось бы, бескорыстен: он наделяет без разбору подарками судьбы любого, взамен не требуя отдачи и не боясь показаться бестактным. Ещё бы, зачем Ему это, если Он абсолютен? А молитвы придуманы церковью, это всего лишь ритуал, обычно не осмысляемый. Но это только на первый взгляд так. В действительности, всё гораздо хуже: человек, получая от Бога подарок, проявляет свою неблагодарность не тем, что не выражает благодарности, а тем, что втайне надеется быть сверх того вознаграждённым за праведные порывы, вызванные высокими помыслами. Вот это уж и в самом деле свинство. Причём, не в отношении Абсолюта, Он необидчив, а по отношению к себе.

Но, увы, такова природа веры, да и человеческого в целом: Бог, Абсолют и Высшая истина в нашем понимании – всего лишь вершина иерархической лестницы, что-то вроде стратегического ориентира в карьерном росте. Если не позволить людям задуматься над ответом, а только констатировать ощущения большинства, то Бог у нас окажется всего лишь тем, у кого всё есть, и кто может себе позволить всё, что пожелает. И вот, возможность обустроить собственную судьбу в этой плоскости представляется, как способ зарекомендовать себя в глазах высшей инстанции, договориться о ренте и получить в иерархии наивысшее из возможных мест при наименьших усилиях для его получения. Чтобы, в результате, у тебя было, по возможности, всё, и чтобы с этим всем ты бы мог, по возможности, делать то, что тебе заблагорассудится.

И очень редко кому приходит в голову, что приближение к истине, как и расширение возможностей, возлагает на приближающегося и располагающего такое бремя, которое с каждым шагом всё сильнее придавливает и, в конце концов, расплющивает. Это та самая печаль, что кроется во многом знании, та самая ответственность, что налагается свободой, и та бездна греха, что отравляет любую власть. Так не разумнее ли было бы вначале распробовать то, что и так подарено каждому – жизнь собственную, прежде чем неизбежно подавиться безграничностью манящих перспектив? Пьянящим ароматом свежих яблок страсть к жизни врывается в наши ноздри, и мириады сочных плодов, разбросанных по саду судьбы у нас под ногами, так соблазнительно отвлекают нас от одного-единственного, лежащего перед нами, одного – но единственного своего.

В подарок дар

В подарок дар

Судьбу любую можно примерять
К своей судьбе, и в том искать печали,
И за печалью той не замечать
Вкус жизни собственной, дарованный вначале.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Антон Сеньков-Мельник
Название изображения: «Дар»
Источник изображения

Что же это? Чья божественная кисть коснулась полотна? Дюрер? Рафаэль? Леонардо? Быть может, это Магритт скрывает под маской ренессанса свой парадоксальный подвох? Или Вермеер прокрался в современность сквозь пороги авангардизма? Почему преследует устойчивое ощущение давнего знакомства с этим сюжетом, но не удаётся найти первоисточника, с которого сделан ремейк? Женская фигура, нежность которой угадывается под барельефом грубой ткани. Полуулыбка, обращённая к яблоку, расположившемуся на фоне изобильной россыпи ему подобных. Стена с окном, отделяющая фигуру от лаконичного сада. Небесная зелень, обрамляющая обездвиженные руки. И яблоко. Нет, это не плод познания добра и зла, это – дар судьбы, который предстоит принять, сосредоточившись на нём, или отвергнуть, соблазнившись прочими дарами, преподнесёнными другим. И, похоже, уже отвергнутыми ими. Принять подарок Бога – великое искусство, доступное немногим. Ибо вкус его часто горек, а вид предназначенного другим – соблазнителен… Бесспорно, выдающаяся работа, достойная восхищения.

Атрибуты и ритуалы самоидентификации наполняют существование личности смыслом, переполняют его и вымещают из него сам смысл. Никто не выйдет на улицу без штанов в психически здоровом и наркотически допустимом состоянии, поскольку адекватность поведения является для других индикатором вменяемости, и часто это единственный социальный ориентир, удерживающий общество от хаоса. Адекватность чему, собственно, требуется? Принятым в обществе условностям, пусть даже и объективно нелепым. Эти условности обязывают нас надевать на работу костюм, а не, скажем, банный халат или медвежью шкуру, расплачиваться в магазине купюрами и монетами, а не тычком кулака в нос или массажем дельтовидных мышц продавцу, сдержанно молчать в общественном транспорте, вместо того чтобы вопить песни или справлять нужду. Всё это естественно и объяснимо, поскольку лежит на поверхности и потому не требует комментариев. Другой вопрос, насколько глубоко в сущность каждого человека простираются эти условности? Есть подозрение, что настолько глубоко, что, кроме них, в структуре этой сущности ничего нет.

Человек проживает свою жизнь, ориентируясь на ценности, внушённые ему с детства, следуя правилам, навязанным ему воспитанием, совершая поступки, требующиеся от него общественно обусловленными реакциями, испытывая чувства, ассоциируемые с внушёнными ценностями. Где же он сам? В чём проявляется его личная неповторимость, индивидуальная ценность и бессмертная душа? Что бы он ни делал, что бы ни чувствовал, как бы ни мыслил, это всегда легко истолковывается его социальной ролью, как поведение пчелы объясняется потребностями роя. Каждый из нас учится, работает, ест, одевается, отдыхает, перемещается; видит, оценивает, ощущает, слышит, говорит, вкушает, страдает, наслаждается, спит; познаёт, делает выводы, забывает, вспоминает, принимает решения. И каждое из этих действий хочет казаться необходимым нам самим, на деле же исполняется лишь для того, чтобы разумная жизнь на земле продолжалась.

Более того, все действия, чувства и мысли, частично или полностью носящие творческий, созидательный характер, случаются по тем же причинам. Мы влюбляемся, рождаем и воспитываем детей, работаем в саду, строим дом, отстаиваем права, помогаем ближнему, совершаем подлости, пишем стихи и мучаемся совестью не потому, что всё это необходимо чему-то неповторимому в нас. А потому, что это ассоциирует нас с жизнью. И потому, что без этого от нас может ничего не остаться. Но проблема в том, что всё это не есть мы сами. Всё это нужно другим – для того, чтобы они подтвердили нам, что мы есть. Просто потому, что убедиться в этом самостоятельно мы не можем.

Эта ущербность трагична, она постоянно оборачивается поиском самих себя и всегда безрезультатна. Философы пытаются обосновать своё существование способностью к мышлению, но эти попытки не убедительны, поскольку не дают ответа на простой вопрос «Зачем?» Обыватели доходят до того, что порождают фразы типа: «Человек есть то, что он ест» (почему-то эту странную мысль, снижающую статус человека до уровня растения, приписывают Пифагору). Ну, а большинство из нас просто гонит от себя это очевидное противоречие, воспринимая себя этакой матрёшкой из атрибутов, под слоем которых уже невозможно рассмотреть, имеется ли внутри сердцевина или нет. В этом смысле и случайная россыпь сушёного чайного листа или обжаренных кофейных зёрен может легко предстать решением проблемы.

Случайная россыпь

Случайная россыпь

Мы похожи на чай или кофе,
Наша жизнь – на струю кипятка:
Пусть подобна она катастрофе,
Лишь для тех, кто погиб на голгофе,
Ароматна она и терпка.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: mihail medvedi
Название изображения: «*»
Источник изображения
Литературная иллюстрация

Только на первый взгляд может показаться, что россыпь чаинок и кофейных зёрнышек случайна, и в этой иллюзии как раз и состоит испытание смыслом. Тому, что не окажется способен кропотливо настроить себя на восприятие жизни, она и не откроет своих тайн: им до последнего вздоха предстоит считать себя стечением случайных воздействий. Тем же, что потрудился вглядеться, откроется удивительное: в расположении мельчайших деталей изображаемого нет ни малейшей случайности: каждая чаинка, каждое зерно повёрнуто, освещено и взаиморасположено по отношению к соседним именно так, и только так, как это позволяет проявиться целостной картине. Стоит это заметить, как изображение обрастает бесчисленными подробностями – от сложенных на груди локтей до деталей одежды выражения лиц этих мистических, но совершенно гармоничных фигур. В жизни нет ничего случайного, всё и всегда складывается одно к одному во имя продолжения бесконечной истории каждого зёрнышка в величественном полотне бытия.

Чтобы слово прозвучало, должна быть тишина. До слова и после него.
Урсула Ле Гуин. Волшебник Земноморья

Взаимосвязь между органами чувств проявляется на стыке искусств и даёт возможность гармонического восприятия жизни. Звуки музыки в нашем воображении могут быть раскрашены удивительными сочетаниями цвета, картины способны бросать в жар или навевать леденящий ужас, прикосновение подчас благоухает озоном или смердит затхлостью, кулинарные ароматы взрывают гастрономическое воображение, а вкус горного воздуха оглушает симфониями счастья. Эти миры так непохожи друг на друга, но при этом они постоянно соприкасаются, высекая искры и рождая языки того пламени, что зовётся энергией жизни. Это пламя подогревает воображение, а то, в свою очередь, вдохновляет к движению, и все эти силы настолько тесно переплетаются, что уже неотличимы причины и следствия.

Искусство управляет воображением. Но раз воображение выступает в роли неотъемлемого элемента того вихря, что вдыхает в нас жизнь, то каждому, кто управляет искусством, весьма соблазнительно было бы захватить поле деятельности пошире, чтобы получить власть над сознанием себе подобных. В силу собственной ограниченности многим творцам представляется, что, отхватив от зрительских органов чувств кусок пожирнее, им вернее достанется власть над зрителем. И вот – появляются на свет странные гибриды: скульптурные инсталляции, которые непременно требуется запивать шампанским; рассказы, которые полагается читать только под определённую музыку; фильмы, высшим достижением которых оказывается проявление 3D-эффектов, ароматов и вибрации в зрительском зале; концерты, немыслимые без световых феерий, и так далее.

Всё это действительно впечатляет, но не силою художественного, а мощью навязываемого. Если разобраться, то в основе такого рода грандиозных шоу лежит примитивная мелодия дворовой песенки, эффектный фильм построен на идее из детской песочницы, а удивительно техничная картина – всего лишь хитросплетение цифровых проекций, вроде гильоша на банкнотах. В таких произведениях нет художественности, технология убила её, выхолостив предварительно всякое творческое начало из мозга своих создателей. Поэтому зерном такой смеси чаще всего оказывается ошибка. Истинной художественной ценности, как правило, чужды технологические выкрутасы. И если поэт убеждён, что без нужного шрифта и определённого музыкального фона его стихи недоступны для восприятия, то перед вами графоман. Если композитор не в состоянии передать хотя бы общую идею своего произведения посредством рояля, без компьютеров, бубнов и светомузыки, то это бездарность. Если художнику для выставки своих работ необходима исключительно Сикстинская капелла, то это мошенник.

Тем не менее, Андрей Тарковский никогда не снял бы «Солярис», не будь он вооружён одушевляющей фильм гениальной темой из Баха. Майя Плисецкая никогда бы не станцевала Одетту, не напиши Чайковский «Лебединого озера». Ну, а Рембрандт никогда бы не написал «Возвращения блудного сына», не перескажи апостол Лука в своём евангелии эту притчу Христа. Потому что, создавая художественное произведение, невозможно не опереться на культурные достижения прошлого и не соприкоснуться с мирами сопредельного восприятия. Но разница между настоящим художественным произведением и его суррогатом состоит в том, что техничная подделка стремится влезть в душу через все органы чувств, чтобы спровоцировать запрограммированное впечатление; а истинному искусству достаточно лёгкого прикосновения лишь к одному из чувств, чтобы оно взметнуло собой все остальные.

Температура звука

Температура звука

Мелодией стиха пылает скрипка,
И аромат гармонии звучит
Цветной прохладой. И твоя улыбка
Без лишних слов о главном говорит.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Silent Heaven
Название изображения: «Симфония души»
Источник изображения

Если сердце слушателя, зрителя, читателя бьётся чаще, краска приливает к щекам, а перед глазами проплывают удивительные картины от едва различимой мелодии, мельком увиденной фотографии или прочитанного в тишине стихотворения, то значит, кому-то удалось зажечь в вас благодатный огонь воображения. А если у человека круги перед глазами, трясутся руки, звенит в ушах и адреналин в мозгах закупорил мыслетоки, значит, кто-то только что смачно отгрыз от вашей личности кровавый кусок. И те, и другие ощущения внешне похожи, но приводят к противоположным последствиям. Чтобы отличить одно от другого, достаточно определить направление воздействия – и доверять только тому, что пробуждается изнутри, а не ломится снаружи.

Удивительно, но к этой работе на Фотосайте нет ни одного комментария. По крайней мере, на момент написания данного. А ведь её автор имеет максимальный рейтинг на этом популярном ресурсе, и значит, у него достаточно зрителей. Хотя бы для того, чтобы кто-то из них заметил: «А знаешь, брат, неудачно у тебя тут вышло». Или: «Ни черта не понял, рассекреть». Ничего подобного: молчание. Тишина. Вакуум. Наихудшая оценка, которую только может получить талантливое произведение. Так не должно быть, необходимо разобраться, почему зрители молчат.

На полотне – полуобнажённая посреди туманной серости осеннего утра. Её белое платье раскинулось медузой и окроплено. Руки связаны красной нитью, переходящей в кровавый след, берущий начало от третьей руки. Эта третья рука торчит из-под подола, как похотливые пальцы властных блудниц, терзающих воображение Захер-Мазоха на памятнике во Львове. Её поза – пятящаяся. Направление движения – вглубь картины: она отпрянула. Глаза раздражены слезами. Взгляд, полный боли, ненависти и страха, устремлён на зрителя. Изнасилованная невеста.

Но кто насильник? Чья вина в её плачевном положении? Ответ на этот вопрос – разгадка необъяснимого молчания. Ибо несчастная смотрит на зрителя. Боится зрителя. И ненавидит зрителя. И пятится от него. И им повержена. И им унижена. Им – порабощена. Отталкивающая жестокость этой работы в том, что её автор навязывает зрителю роль насильника всеми художественными средствами, находящимися в его распоряжении. Он заставляет зрителя смотреть на жертву и чувствовать себя преступником. Это не менее отвратительно, чем сопереживать героине Моники Белуччи в фильме «Необратимость», которую насилуют столь искусно, что у зрителей на губах выступает кровь. Гаспар Ноэ снял фильм, комментировать который – верх цинизма. Говорить о героине этого изображения – значит принять на себя обвинение, брошенное её взглядом. Кому это нужно?

Гнев, кровь, слёзы

Мысль, что весь мир из жертв и подлецов,
Терзает сердце.
Отчаяние брошено в лицо:
Не утереться.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ксения Алексеева
Название изображения: «Keep secrets»
Источник изображения

Тайна зрительского молчания раскрыта. Перед нами редкий и выразительный случай зрительского смущения, которое стало результатом целенаправленных усилий автора. Художественная задача решена: он добился непроницаемого молчания аудитории. Но театральная пауза затянулась: работа была выложена на всеобщее обозрение ровно год назад. Наверняка теперь отчаяние, направленное на зрителя, обратилось против автора – в виде сомнений. Так пусть же этому мучению придёт конец. Художника действительно можно и нужно поздравить с грандиозным творческим достижением.

(Ёсано Акико – Аркадий и Борис Стругацкие. За миллиард лет до конца света)

Воля – одно из ключевых качеств личности. Вместе с интеллектом, любовью и совестью она определяет человеческое в человеке. И отделяет от человеческого животное, растительное, неживое. Возможностями воли определяется жизненный путь: именно воля – в числе тех редких рычагов, которыми управляется и формируется судьба. Отсутствие воли, или её недостаток, компенсируется хитростью и самообманом. Безволие легко найдёт себе оправдания, интеллект прибегает к ухищрениям, чтобы успокоить совесть. И оправдания эти подчас изощрённы настолько, что развиваются в мировоззрение, философские системы, науку, прогресс, искусство. Но поскольку в их основании всё равно остаётся лишь слабость духа, рано или поздно системы, построенные на оправданиях, рушатся и погребают под собой своих создателей. Существование обессмысливается, жизненные цели разочаровывают, мечты сменяются апатией – личность, введённая в заблуждение разумом, угасает, не реализовавшись. Впереди её ждёт лишь животное, растительное, неживое.

Воля возвышает. Она дарует власть, силу, победу. Если всего этого не нужно – она награждает независимостью. Волевую личность нельзя сломить, подчинить, использовать. Воля влечёт за собой, подчиняет себе окружающих, направляет толпу и разрушает царства. Поэтому государство, как система, построенная на подчинении, ограждает своих граждан от взращивания воли, ибо волевые индивидуумы – это уже не граждане, а независимые государства. Дипломатия с ними невыгодна, война – неизбежна. Мудрость правителей – в ограничении развития личности, купировании воли с младенчества. Как домашнего кота кастрируют, чтобы он не проявлял характер и не метил углы, так гражданина сызмальства кнутом и пряником научают встраиваться в систему общественных ценностей, обрекая на томление между наслаждением и наказанием ценою подчинения. Чтобы не рвался вверх и не чудил. Общество – против воли.

Для подчинения паствы используются рецепты с тысячелетней историей. В их основе – манипуляции общественным сознанием, навязывание ложных ценностей, подавление воли. Поэтому тем, чья воля свободна, вдвойне нелегко: все против них. Но они – не паства, и если не рождены царями, то имя им – духовные поводыри. При условии, что разума, любви и совести в них – в той же мере, что и воли. И лучшие качества свои им всегда приходится содержать в боевой готовности, и ежеминутно оттачивать своё мастерство в управлении собой, чтобы не затушило окружающим мраком их трепетного душевного огня. Непрерывное напряжение воли – непременное условие их существования. Потому что воля так трудно и долго взращивается, а иссякнуть способна в одно мгновение, стоит лишь отвернуться.

Напряжение воли

Напряжение воли

Душа, нежнее дымки, тоньше нитки,
Иных опор не ведая, пари!
Покуда волею наделена в избытке –
Свободна ты от бренности земли.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Макс Сауко
Название изображения: «Banana Dream»
Источник изображения

Интерпретировать символические коды этого изображения в контексте напряжения воли несложно. Конечно же, это не банановая мечта и не крушение стула глазами кошки. И дело здесь не в оранжевой хламиде и не в письменах на папирусе и на женской груди. Ярко освещённые кончики пальцев женских ног – вот точка напряжения композиции. Контраст между натянутостью горизонтальной нити и ослабленностью вертикальной – это точка отправления для исследования идей полотна. Безупречное цветовое решение – оно диктует дух воли зрителю, определяет, навязывает его. И дух этот проявляет себя в том, что, в конечном итоге, от работы не отвести глаз. Напряжение воли художника проявило себя в мастерстве высшей пробы.

Пэлем Грэнвил Вудхауз

У членистоногих, древнейших обитателей суши, распространена такая традиция: празднуя только что состоявшееся соитие, самка закусывает своим партнёром. Когда подобное происходит у скорпионов, прежде чем приступить к трапезе, будущая мамаша сначала обездвиживает своего партнёра свойственным ей от природы способом – жалит. И уже затем использует его в качестве праздничного блюда. Как ни отвратительна эта привычка с точки зрения таких одухотворённых существ, как люди, им всё-таки не следует забывать, что сами они родом из тех же глубин. И как вид, они ещё младенцы, по сравнению с возрастом этого не слишком красивого обычая. Получается, что, толком не успев освободиться от хвоста, человек упорно пытается откреститься от инстинкта, которым жил, возможно, всегда.

Инстинкт претит нам, поскольку не так давно (в исторической перспективе), мы подписали общественный договор, согласно которому распределили социальные роли между мужчиной и женщиной. Тот договор подписан кровью и закреплён печатью Бога. Его называют по-разному: скрижалями Моисея, Упанишадами, Каббалой – это не столь важно. Главное, что с этих пор Она – в муках рождает, а Он – в поту и крови добывает. Согласно этому установлению, люди предъявляют права друг на друга, принимая на себя обязанности следовать ему. Так, мужчина, возлагая ладонь на левую грудь женщины, заявляет: «Моё». Так, женщина, принимая мужское семя в лоно своё, отвечает: «Твоё». И разница между этими позициями в том, что мужчина до сих пор обманывает себя, и, судя по всему, обманываться рад. А женщина, намеренно потворствуя удовлетворению мужского самолюбия и страсти, прекрасно отдаёт себе отчёт в том, под чью дудку идёт этот танец. Так, исподволь, она съедает своего спутника, обездвижив его умело сотканными иллюзиями.

Поэтому там, где есть двое, обнаруживается и укол жала. Этот яд изысканно обставлен общественными установлениями, новыми традициями и строгими законами. И мужчина, попадая в эти сети, проводит жизнь, разрываемый разнонаправленными силами, одинаково могущественными и принципиально непримиримыми. Если женщина всем своим существом обращена к домашнему очагу, всё делает во имя его поддержания, и во всём, что её окружает, находит опору и основание своей правоте, то мужчина, порабощённый своей любовью, не перестаёт при этом оставаться нацеленным на внешние достижения. И неважно, к чему он тяготеет: к овладению ли себе подобными, к материальной ли свободе, к творческому экстазу, экстремальным ощущениям или беспечному качанию на ветке – в этом списке не будет семейного очага, ибо мужское начало реализуется не в любви, не в детях и не в доме на земле. Мужское начало есть ритуальный танец вокруг жертвенного костра общественных установлений. А жертвами на том пламени – оттанцевавшие своё отцы семейств, слишком рано покидающие эту жизнь, так и не поняв, что были всего лишь яством на праздничном столе своих спутниц.

Танец скорпиона

Танец скорпиона

Любовный танец – это ритуал,
Одобренный традициями рода,
Чтоб каждый, кто свободу потерял,
Знал: женщина – и есть его свобода.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Шушвалюк
Название изображения: «u n i t a s»
Источник изображения

Отточенная чёткость линий, выверенные цветовые переходы, просчитанные до микрона соотношения пропорций, тщательная проработка каждой детали, едва заметная фактурность фильтра – всё это приближает конечный результат работы фотографа к статусу живописи. И эта безупречная техника картины как нельзя лучше позволила воплотить её художественную идею – от скорпионьих поз с хвостом-жалом, до хищных языков с экстатическим ослеплением, от чешуи татуированной до зонтика коктейльного, от волн песка и мёртвых веток до рубленых краёв и отуманенных засветлений – такой предстала грация любовного танца скорпиона, который способен существовать лишь в силу привычки жалить себя самого, с тем чтобы умирать и снова возрождаться, во веки веков.

Умберто Эко

Акула и стрекоза никак не связаны друг с другом. Они не имеют общих черт, обитают в разных средах и ведут непохожий образ жизни. Они никогда не встречаются в реальной действительности. И если спросить первого встречного, какая связь между акулой и стрекозой, по ответу можно будет судить о степени творческого мышления, а то и психического здоровья вопрошаемого. Впрочем, в таком случае многое можно сказать и о самом вопрошающем, не так ли?

Но задавать подобные вопросы необходимо не для того, чтобы выводить суждения о себе или об окружающих. Совмещение несвязанных между собою понятий, обладающих частичной или полной свободой относительно друг друга, порождает созидательные импульсы. Где-то там, в глубине головы задумавшегося над результатом такого совмещения, между нейронами, доселе никогда не взаимодействовавшими, проскакивает электрический заряд. Это микроскопическое событие влечёт за собой цепочку аналогичных маловероятных искорок, которые суммируются в новый взгляд на привычные вещи, побуждая нас схватиться за карандаш, вдарить по клавиатуре или рвануться к музыкальному инструменту, лишь бы успеть зафиксировать наплывшее. Это наваждение жаждет материализации, закрепления, фиксации в этом трёхмерном пространстве, оно просится родиться в этом одномерном времени, ему нужно воплотиться в жизни, стать, быть, начать существовать посредством нас. И пока этот зуд не даёт спокойно сидеть на месте, пока через нас в мир приходят наваждения, чарующие своей новизной, мы живы, ибо воплощаемся в своих творениях.

Какая связь между акулой и стрекозой? Самый грустный ответ, который можно получить, будет звучать примерно так: «Это животные, хищники, обладатели глаз и желудка, имеющие общего предка в дебрях эволюции». Любой другой ответ, преодолевающий пределы этого стандарта, будет радовать и пробуждать. Например: «Гуси, аквариум и соломинка, вот что объединяет стеказулу с акузой».

Акула и стрекоза

Акула и стрекоза

Акуле снится: стрекозой она
На колоске трепещет окрылённо
И дремлет на ветру, удивлена
Собой во сне, зубастою и сонной.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Владимир Шипулин
Название изображения: «Лесное озеро»
Источник изображения

Сконструированная из скупых, лаконичных элементов, эта работа выразительна своей контрастирующей оранжевостью в чёрно-бежевом обрамлении. И, конечно же, дело здесь не только и не столько в акулах и стрекозах, которые лишь придают сюрреалистическую пикантность предметному составу изображения. На их месте с таким же успехом могли оказаться и другие предметы, столь же нейтральные по своей символической нагрузке, сколь и далёкие друг от друга. Глубину воде, а вместе с ней – и всей этой картине, придаёт контраст оранжевого с окружающей освещённостью пространства. За этой водой спряталось солнце. Но вода так глубока, что светило полностью размыто в её толще. И это несмотря на то, что высокою яркостью света все объекты в воздухе обратились тенями. Так пусть же в глубине наших озарений прячется солнце – тогда о тенях сожалеть не придётся!

Арсений Тарковский

Ступая в мир нагим и неимущим, индивидуум довольно быстро обнаруживает себя элементом давным-давно сложившейся системы отношений и ценностей, не имеющей ничего общего с его изначальной нравственной невинностью и интеллектуальной чистотой, а, возможно, и с самим предназначением, данными ему природой. Вместо того чтобы расправить крылья навстречу нравственным идеалам в поиске, в нахождении и в реализации бесчисленных смыслов своего единственного рождения, всякая личность оказывается перед необходимостью преодоления собственной материальной оболочки. Она, эта личность, словно взращивается бытием сквозь несколько уровней, вопреки установленным преградам, продиктованным самим порядком существования.

Сначала человек ведёт растительный образ жизни, не имея возможности воспринимать ничего, кроме источников грубой энергии для своего существования. Затем в его жизни начинает проявляться животное начало, и оно в какой-то момент почти без остатка овладевает его существом: к питанию и размножению прибавляется стремление к доминированию в стаде, жажда власти и обладания. Эти инстинкты уже не связаны с необходимостью поддержания жизни, но пока не имеют ничего общего с предназначением: каждый, достигший этой стадии развития, лишь констатирует своими действиями выполнение программы по поддержанию вида. Наконец, вкусив, индивид задумывается: а ради чего, собственно, всё это? И тут начинается главное: человек либо освобождается от цепких материальных пут, в стремлении к реализации себя как личности, либо, не в силах преодолеть зов плоти, бессильно покидает эту сферу, погружаясь обратно в пучину животного, а то и вегетативного существования.

Для первой ступени жизни необходимы инстинкты, чтобы есть и плодиться. Для второй – разум, чтобы работать локтями и ступать по головам. А вот на третьей ступени уже никак не обойтись без души, которая нужна, чтобы понять и воплотить себя. Излишне напоминать о том, что каждому человеку удаётся разное, и оттого одни из нас примитивны как растения, другие терзаемы неутолимой жаждой животного потребления, третьим удалось вынырнуть, глотнув свободы просветления. Куда интереснее то, что ни одно из этих состояний не встречается в чистом виде, они плавно перетекают друг в друга внутри каждого человека, то озаряя, то затемняя его внутреннее зрение, духовную сущность, осмысленность и одухотворённость его движения от рождения к смерти. И вот, когда иссякает энергия этого движения, и индивид с опытом только первой или второй стадии, нагой и неимущий, отягощённый лишь интеллектуальной грязью и нравственным страданием, покидает давным-давно сложившуюся систему, на поддержание и развитие которой он положил свою бестолковую жизнь, и которую он вешает ярмом неразрешённых противоречий на своих потомков, когда приходит этот неизбежный момент, и сама смерть застаёт его, как всегда, врасплох, то он прячет за спиной жалкую морковку своего куцего жизненного опыта и, прикрывая глаза от нестерпимо яркого прозрения вечности, кричит безумным зайцем: «Господи, за что?!» Но выпустить из рук морковку оказывается не в силах.

Оставаться зайцем

Оставаться зайцем

Реальность расползается по швам,
Разверзнувшись подобьем коридора,
Просвечивает вечность тут и там:
Пора с морковкой расставаться скоро!
Но заячьему сердцу не дано
Морковью жертвовать, как это ни смешно.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Kraft of Noise
Название изображения: «bhakti»
Источник изображения

Даже перед лицом смерти заяц останется зайцем, если прожил свою жизнь по-заячьи, на уровне животного существования, удовлетворяя лишь жажду власти и страсть к обладанию. Быть зайцем и оставаться зайцем, вопреки конечности существования – вот вся его миссия и весь ужас его положения. Ну, а зайцу – и заячья смерть. Недаром же из них паштет делают. Который почему-то всё же слегка отдаёт морковью.