Уединение
Если одиночество доставляет боль, разлад душе, то уединение, напротив, душу излечивает, успокаивает.
Психологос
Зачем затрачивалось столько сил и жизней, чтобы соорудить то, о назначении чего веками даже не будут догадываться?
Стоунхендж
Мечтая об уединении, мы редко задумываемся о том, чего же ищем в нём на деле. Возможность уединиться представляется несбыточной, а потому – гипотетической. И, предаваясь воздыханиям в адрес этой возможности, человек идеализирует её и начинает воспринимать в качестве некоего рая, способного разом избавить от всех проблем, недостижимого, но уже самим существованием своим согревающего сердце. Точно так же на месте уединения может оказаться любой другой миф, вплоть до пули в висок. В данном случае важно одно: где-то там, за облаками, есть свобода, справедливость, ответы на все вопросы и вечность, наполненная блаженством. Там, но ни в коем случае не здесь и не сейчас. А раз так, то можно жить предощущением возможного, не делая ему навстречу ни шагу.
С другой стороны, если бы мы совершали поступки, приближающие нас к уединению, то пришли бы к одиночеству: ценность уединения именно в его недостижимости. Оказавшись же наедине с собой в действительности, большинство из нас почувствует себя запертыми в клетке, из которой во что бы то ни стало необходимо вырваться. Это противоречие перерождает наше представление о мире и о самих себе в ещё одну иллюзию. Она кружится очередным мыльным пузырём среди прочих, образующих пену той пустоты, которую мы привыкли считать собственной личностью. На практике это приводит к тому, что никакого уединения, кроме как в туалетной кабинке, мы себе и помыслить не в состоянии.
А ведь уединение – величайшая движущая сила искусства. Художники творят в уединении, философы в нём сосредотачиваются на осмыслении сущего, поэты высекают созвездия слов, писатели взращивают соцветия вымыслов. Да и любому человеку уединение необходимо для разговора с собой, но это возможно лишь в мире, где ещё не разучились молчать и слушать тишину. Мельтешение суррогатов, в которое технический прогресс превратил человеческую жизнь, не позволяет нам сохранить этот навык. Однако уединиться с собой или с другим и можно, и должно в любой ситуации, даже среди беснующейся толпы или в потоке равнодушных лиц. Для этого не нужно лезть в горы, уходить в леса или погружаться на дно. Для этого достаточно не позволять субстанции своей личности смешиваться окружающим гвалтом, отгородиться от истерики сиюминутности созерцательной отстранённостью. Искусство представляет собой простой и эффективный инструмент, которым можно для этого воспользоваться.
Другой вопрос, что пребывать в уединении не каждому по силам. Самосознание иных настолько огрубело, что сквозь роговую толщу условностей к себе уж не протиснуться. И тогда собственное душевное благополучие начинает казаться избушкой лесника в глухой тайге, палаткой на вершине горы или подлодкой на дне моря – чем угодно, лишь бы оно было недостижимо и не имело никакого отношения к собственному сердцу. А ларчик, тем не менее, открывается просто, и ключи от замка всегда под рукой у тех, кто создаёт и созидает. Художники – в их числе. И они, исследуя уединение, имеют полное право утрировать, объединяя в символ и безмолвие водной пучины, и неприступность каменных уступов, и мечтательную пастушечье-избушечную идиллию. И строить этот символ на основании тайны, предназначение которой неизвестно.
Уединение
Уединение
Наедине с собой побыть непросто:
Для этого потребуется нам
Необитаемый уединённый остров,
Надёжный дом, устойчивый к штормам,
Запас продуктов, рация и яхта,
Электрогенератор, Интернет,
С ракетой ядерной на всякий случай шахта,
Асфальт до пляжа и кабриолет,
Хороший повар, массажисток пара,
Охрана, горничная, личный вертолёт,
Бассейн с купальщицами, полки с антикваром…
Теперь себя лишь нам недостаёт.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Виктор Перякин
Название изображения: «Жили-были…»
Источник изображения
Истинный смысл уединения в том, чтобы найти душевный покой, обрести гармонию, понять себя. Если помнить, что любые атрибуты, кажущиеся необходимыми для этого, на самом деле и есть главные препятствия на пути к себе, то для осмысленной жизни монастырь не потребуется. Достаточно соприкосновения с произведениями искусства, поддерживающими связь человека с самим собой. В контексте сказанного эта способность картины, музыки или стихотворения осуществлять такую связь и есть основной критерий их художественной ценности.
Эвакуация
Теперь я никого из них никогда не увижу. Та жизнь кончилась.
Эрнест Хемингуэй. Прощай, оружие!
При взгляде на эту картину язык не поворачивается назвать её фотографией. Хотя так оно и есть, это именно фотография. Пусть тщательно обработанная, отретушированная, местами коллажированная, переработанная из исходных материалов до уровня оригинального изображения, но всё же – фотография. Не возникает никаких сомнений, что перед нами – художественное произведение. Высокого уровня художественности, если можно так выразиться. При ответе на вопрос «Почему?» придётся перечислить несколько причин и осмыслить роль каждой. Однако если прочитавший эти строки новичок в фотоискусстве попытается проследовать обратным путём и достичь художественности в своей работе подведением её под перечисленные критерии, у него ничего не получится. Потому что художественная сила изображения никогда не исчерпывается соответствием формальным признакам, но обеспечивается пропорциями, в которых эти признаки смешиваются и взаимодействуют. Тем не менее, всё-таки очень интересно заглянуть в тайны художественного эффекта, достигнутого автором сегодняшней работы. Хотя бы для того, чтобы разобраться в основах, от которых всё равно приходится отталкиваться художнику, пусть и без всяких гарантий достичь желаемой цели. В нашем случае сам процесс этого движения не менее важен, чем достижение цели. Впрочем, он важен в любом движении.
Итак, перед нами хвост железнодорожного товарного состава, голова которого скрывается в туманном повороте. Корма вагона занимает четверть площади изображения. Рельсы проложены в поле, поросшем пожухлой травой. Пространство вокруг поезда усеяно десятками брошенных чемоданов, в основном закрытых. Из-под серого неба пробивается свет, но его источник скрыт вагонами, из-за чего поезд оказывается в туманном ореоле. Больше на картине ничего нет. Несмотря на это, картина притягивает взгляд, как магнитом, от неё просто невозможно оторваться. Причин этому несколько. Прежде всего, загадочна композиция работы, и ответа на естественный вопрос: «Что произошло?» картина не содержит. Зато она заставляет зрителя задаться этим вопросом и начать строить предположения. Это – наиболее сильный ход автора. Но он не единственный, иначе тут не о чем бы было говорить.
Второй признак художественности в работе – её лаконичность. Было бы естественно разбросать по полю содержимое нескольких открытых чемоданов, но это навело бы зрителей на определённые мысли и сузило бы пространство интриги. Автор не сделал этого намеренно, не боясь потерять естественности. Этим словно говорится: то, что произошло, невероятно, этого не могло быть. Как невероятно было бы застать посреди океана пассажирский лайнер с дымящимися чашками кофе на столах, но при этом – ни единой души на борту. Кстати, следующий шаг автора – отсутствие на картине людей – силён лишь из-за того, что пространство усеяно их чемоданами. Безмолвие товарного вагона тому залогом – людей в таких вагонах перевозили туда, где личные вещи уже не понадобятся; налицо вынужденное, если не насильственное, бегство. А что может быть в дороге более личного, чем чемодан? Его бережно упаковывают, складывают туда тщательно отобранное и необходимое, он как идентификационный код человека в пути, свидетельство целенаправленности его перемещения. Пока ты при чемодане, ты можешь оставаться самим собой и чувствовать себя защищённым этим сознанием. Это прекрасно знают все, кому случалось терять ручную кладь в аэропорту: стоит лишиться поклажи, как возникает ощущение, будто твой дом сгорел. А тут продемонстрирован разрыв такой связи в массовом порядке.
Но это ещё не всё о чемоданах: здесь они все однотипны, и это следующий ход автора. Чемоданы, как и вагон, наделены признаками времени: сейчас такие чемоданы встречаются лишь у дедушки в кладовке. Да и вагоны такие уже почти вышли из употребления. Середина чудовищного двадцатого века, эпохи первых четырёхосных вагонов и деревянных шпал, уложенных военнопленными или каторжанами. Фактура предметов, цветовая гамма, туманный свет, крадущаяся перспектива – всё сосредоточено на формировании ощущения тягостной загадочности, мрачного предчувствия, гнетущей безысходности. Недаром автор назвал свою картину «Последний поезд»: в символическом плане ведь вполне можно воспринимать её в качестве приговора сущему в самых погребальных тонах.
Эвакуация
Эвакуация
Пути за спиной разобраны, мосты сожжены,
Воспоминанья раздробленны: начало войны.
Опасная ситуация, тревожное ожидание, мрачный рассвет…
Объявлена эвакуация, но гражданского населения больше нет.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Edvaldas Ivanauskas
Название изображения: «The last train»
Источник изображения
Эмоциональный посыл картины мрачен: если обычный переезд с одного места жительства на другое по силе стресса не уступает пожару, то внезапная эвакуация больше похожа на смерть. Не надо забывать, что началась эпоха, в том числе, и покинутых городов (в России их сейчас около 20). Некоторые из них эвакуировались насильственно. Компьютерный сбой или псих за пультом – это ведь гораздо более вероятно и куда боле внезапно, чем, например, приход Гитлера к власти? Вот почему впечатление от этой работы столь тягостно. Она создана грамотно, талантливо и своевременно. В дверь барабанят кованым сапогом. Личных вещей не брать.
Застыть и перестать
– Кто тут? – спросил он в ужасе.
М. Е. Салтыков-Щедрин. История одного города
Как рождаются изображения, закрытые от внешней интерпретации? Очень просто: либо идея, вдохновившая художника, никому, кроме него, недоступна, либо творческий акт подразумевал сознательный уход от возможных ассоциаций и толкований. Примером первого порядка может служить творчество душевнобольных или вдохновлённых химическими стимуляторами мозга, примером второго – творческий эксперимент, игра, озорство, а также глубоко осмысленное стремление к эпатажу. В результате на выходе оказывается нечто, о чём трудно что-либо сказать. А нечто, не поддающееся осмыслению, в человеческом восприятии приблизительно то же самое, что ничто. Так уж устроен разум: для того чтобы понять что-то, усвоить новое знание или сделать выводы из наблюдения, необходимо связать поступающую информацию с уже имеющейся системой ценностей и знаний. Если установить такие связи не удаётся, то информация не усваивается, а сознание делает вид, что ему ни о чём не говорили и вообще, оно не в курсе.
Но – ведь говорили! Тогда зачем? Вероятно, функция таких «высказываний» в том, чтобы на языке искусства дать понять зрителю собственную ограниченность. Согласитесь, это очень изящный ход – создать работу, которой можно продолжительно любоваться, но которая ускользает от восприятия только лишь за отсутствием ассоциативных связей. Каждое мгновение этого процесса обещает, будто ниточка вот-вот протянется, а за нею начнёт распутываться клубок, и произведение можно будет подвергнуть осмыслению, квалифицировать, определить ему место в каталоге и, в конце концов, художественную ценность. Но лишь до тех пор, пока этого не произошло, творение художника не осквернится ярлыками и не покроется архивной пылью. Получается, что обессмысливание для него – отличный способ удержаться наплаву и не быть списанным со счетов в восприятии зрителя.
Но вот что интересно. Изобразить что-нибудь непонятное несложно – достаточно брызнуть краской на полотно, чтобы был повод выискивать среди клякс знакомые контуры. И совсем другое дело, когда кропотливым трудом и безусловным мастерством художник создаёт реалистичное изображение, смысл которого не удаётся подцепить на крючок интерпретации, когда ни у кого не возникает сомнения в том, что изображено, но никто (или мало кто) никогда (или достаточно долго) не сможет увязать увиденное с какой-либо художественной идеей. Ощущение растерянности и осознание своей ограниченности в этом случае и есть тот самый смысл, который вкладывает в свою работу художник и который передаётся зрителю. Бесценный дар для всезнаек и снобов.
Застыть и перестать
Застыть и перестать
Скользят сквозь взгляд и кровь, и молоко.
Застыло время: воздух – как стекло,
Мгновенье – вечность… И скользят сквозь взгляд
Отныне только гипс и шоколад.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: daunhaus
Название изображения: In Emptiness»
Источник изображения
Персонаж работы застыл вне времени. На это отчётливо указывает тщательная штриховка поверхностей бороздами-царапинами. Благодаря тому, что ими испещрены не только кисть и лицо, но и белая горизонтальная плоскость, создаётся впечатление, что всякое движение, возможное по инициативе персонажа, навечно исчерпано, и теперь лишь грубыми песчинками времени оно может веками подтачиваться извне. Следы этого воздействия белой пылью покрывают плечи и грудь. Густые вертикальные струи навсегда обратились решёткой. Пузыри у груди никогда не лопнут, и не растечётся бордовой бабочкой в молоке капля остекленевшей крови. Смерть преодолена остановкой времени. Жизнь прекращена ею же. Движение застыло, и вместе с ним всё в мире перестало быть. Утвердились безмолвие и пустота. Недоумение зрителя воплотилось в осязаемую форму, свободную от толкования в силу своего внебытийного естества.
Пульсация, дискретность!
Начиная с этого часа, у каждого мига имелось своё, особое назначение.
Хулио Кортасар. Непрерывность парков
Восприятие дискретно, поэтому мир имеет право пульсировать, а то и не существовать вовсе. Неслучайно Эйнштейн, чтобы объяснить принцип относительности, вынужден был усаживать аудиторию в движущийся поезд: чтобы понять себя, нужно перестать быть собой. Так и время: двадцати четырёх кадров в секунду вполне достаточно, чтобы обмануть наше когерентное зрение в кинотеатре и заставить принимать пунктир за плавное движение. А между этими трещёточными замираниями время располагает безграничными резервами, на протяжении которых с действительностью может происходить всё, что угодно. Ирония нашего положения в том, что мы никогда не узнаем, что именно.
Фотоснимки, запечатлевшие движение, часто обворожительны: привычные предметы растекаются по пространству, намекая на своё незримое, но постоянное растворение во времени. Благодаря им привыкшие ощущать себя трёхмерными, зрители бескорыстно и вдруг одариваются четвёртым измерением, на миг ощущая себя стремительно мчащимися навстречу молниеносным секундам. Это чувство подобно прыжку с парашютом, походит на риск обнаружить себя прикованным к рельсам на пути у несущегося навстречу локомотива, захватывает, как внезапная воздушная яма, наконец, расщепляет, словно кислота.
Эта обворожительность возможна только тогда, когда в кадре фигурирует пульсация. Тогда и взмах руки подобен оперению ангела, и летящее навстречу время обращается неудержимым грохочущим поездом, и всё это вместе соединяется в головокружительное стробоскопическое Ничто. Завораживают не ангел и не поезд, а просветы между крыльями и слепая темнота за окнами: важно не то, что мы видим, а то, о чём догадываемся, вглядываясь в пространство сквозь дискретность изображаемого, вопреки материальности.
Пульсация, дискретность!
Пульсация, дискретность!
Быть неподвижным: в мчащийся вагон
Взрезаясь, словно скальпель меж волокон,
Пульсировать меж вспышек, чтобы он
Не ощутил движенья между окон.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Grigoriy Chuzha
Название изображения: «)(»
Источник изображения
Начиная с этого часа, приглядимся к особому назначению каждого мига: пусть тайный смысл бытия и сокрыт от нас пунктиром действительности, но, может быть, тайна прозрения приоткроется тем, кто сможет смотреть сквозь её броскую пестроту? И тогда найдут своё объяснение самые удивительные мистические тайны – пророчества, воскрешения, левитации, бессмертия, исцеления, успехи, проклятия, удары судьбы, сглазы, внезапные обогащения и взлёты к вершинам могущества и власти. Впрочем, будет не так удивительно, если в результате окажется, что все эти чудеса – всего лишь плод несовершенства разума и ограниченности зрения. И только путь к истине остаётся неизменным: искусство, творчество, созидание.
Гнев, кровь, слёзы
Никогда не чувствуй себя в безопасности рядом с женщиной, которую любишь.
Леопольд фон Захер-Мазох. Венера в Мехах
Удивительно, но к этой работе на Фотосайте нет ни одного комментария. По крайней мере, на момент написания данного. А ведь её автор имеет максимальный рейтинг на этом популярном ресурсе, и значит, у него достаточно зрителей. Хотя бы для того, чтобы кто-то из них заметил: «А знаешь, брат, неудачно у тебя тут вышло». Или: «Ни черта не понял, рассекреть». Ничего подобного: молчание. Тишина. Вакуум. Наихудшая оценка, которую только может получить талантливое произведение. Так не должно быть, необходимо разобраться, почему зрители молчат.
На полотне – полуобнажённая посреди туманной серости осеннего утра. Её белое платье раскинулось медузой и окроплено. Руки связаны красной нитью, переходящей в кровавый след, берущий начало от третьей руки. Эта третья рука торчит из-под подола, как похотливые пальцы властных блудниц, терзающих воображение Захер-Мазоха на памятнике во Львове. Её поза – пятящаяся. Направление движения – вглубь картины: она отпрянула. Глаза раздражены слезами. Взгляд, полный боли, ненависти и страха, устремлён на зрителя. Изнасилованная невеста.
Но кто насильник? Чья вина в её плачевном положении? Ответ на этот вопрос – разгадка необъяснимого молчания. Ибо несчастная смотрит на зрителя. Боится зрителя. И ненавидит зрителя. И пятится от него. И им повержена. И им унижена. Им – порабощена. Отталкивающая жестокость этой работы в том, что её автор навязывает зрителю роль насильника всеми художественными средствами, находящимися в его распоряжении. Он заставляет зрителя смотреть на жертву и чувствовать себя преступником. Это не менее отвратительно, чем сопереживать героине Моники Белуччи в фильме «Необратимость», которую насилуют столь искусно, что у зрителей на губах выступает кровь. Гаспар Ноэ снял фильм, комментировать который – верх цинизма. Говорить о героине этого изображения – значит принять на себя обвинение, брошенное её взглядом. Кому это нужно?
Гнев, кровь, слёзы
Мысль, что весь мир из жертв и подлецов,
Терзает сердце.
Отчаяние брошено в лицо:
Не утереться.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ксения Алексеева
Название изображения: «Keep secrets»
Источник изображения
Тайна зрительского молчания раскрыта. Перед нами редкий и выразительный случай зрительского смущения, которое стало результатом целенаправленных усилий автора. Художественная задача решена: он добился непроницаемого молчания аудитории. Но театральная пауза затянулась: работа была выложена на всеобщее обозрение ровно год назад. Наверняка теперь отчаяние, направленное на зрителя, обратилось против автора – в виде сомнений. Так пусть же этому мучению придёт конец. Художника действительно можно и нужно поздравить с грандиозным творческим достижением.
Напряжение воли
Сказали мне, что эта дорога
Меня приведёт к океану смерти,
И я с полпути повернула вспять.
С тех пор всё тянутся передо мною
Кривые, глухие окольные тропы…
(Ёсано Акико – Аркадий и Борис Стругацкие. За миллиард лет до конца света)
Воля – одно из ключевых качеств личности. Вместе с интеллектом, любовью и совестью она определяет человеческое в человеке. И отделяет от человеческого животное, растительное, неживое. Возможностями воли определяется жизненный путь: именно воля – в числе тех редких рычагов, которыми управляется и формируется судьба. Отсутствие воли, или её недостаток, компенсируется хитростью и самообманом. Безволие легко найдёт себе оправдания, интеллект прибегает к ухищрениям, чтобы успокоить совесть. И оправдания эти подчас изощрённы настолько, что развиваются в мировоззрение, философские системы, науку, прогресс, искусство. Но поскольку в их основании всё равно остаётся лишь слабость духа, рано или поздно системы, построенные на оправданиях, рушатся и погребают под собой своих создателей. Существование обессмысливается, жизненные цели разочаровывают, мечты сменяются апатией – личность, введённая в заблуждение разумом, угасает, не реализовавшись. Впереди её ждёт лишь животное, растительное, неживое.
Воля возвышает. Она дарует власть, силу, победу. Если всего этого не нужно – она награждает независимостью. Волевую личность нельзя сломить, подчинить, использовать. Воля влечёт за собой, подчиняет себе окружающих, направляет толпу и разрушает царства. Поэтому государство, как система, построенная на подчинении, ограждает своих граждан от взращивания воли, ибо волевые индивидуумы – это уже не граждане, а независимые государства. Дипломатия с ними невыгодна, война – неизбежна. Мудрость правителей – в ограничении развития личности, купировании воли с младенчества. Как домашнего кота кастрируют, чтобы он не проявлял характер и не метил углы, так гражданина сызмальства кнутом и пряником научают встраиваться в систему общественных ценностей, обрекая на томление между наслаждением и наказанием ценою подчинения. Чтобы не рвался вверх и не чудил. Общество – против воли.
Для подчинения паствы используются рецепты с тысячелетней историей. В их основе – манипуляции общественным сознанием, навязывание ложных ценностей, подавление воли. Поэтому тем, чья воля свободна, вдвойне нелегко: все против них. Но они – не паства, и если не рождены царями, то имя им – духовные поводыри. При условии, что разума, любви и совести в них – в той же мере, что и воли. И лучшие качества свои им всегда приходится содержать в боевой готовности, и ежеминутно оттачивать своё мастерство в управлении собой, чтобы не затушило окружающим мраком их трепетного душевного огня. Непрерывное напряжение воли – непременное условие их существования. Потому что воля так трудно и долго взращивается, а иссякнуть способна в одно мгновение, стоит лишь отвернуться.
Напряжение воли
Напряжение воли
Душа, нежнее дымки, тоньше нитки,
Иных опор не ведая, пари!
Покуда волею наделена в избытке –
Свободна ты от бренности земли.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Макс Сауко
Название изображения: «Banana Dream»
Источник изображения
Интерпретировать символические коды этого изображения в контексте напряжения воли несложно. Конечно же, это не банановая мечта и не крушение стула глазами кошки. И дело здесь не в оранжевой хламиде и не в письменах на папирусе и на женской груди. Ярко освещённые кончики пальцев женских ног – вот точка напряжения композиции. Контраст между натянутостью горизонтальной нити и ослабленностью вертикальной – это точка отправления для исследования идей полотна. Безупречное цветовое решение – оно диктует дух воли зрителю, определяет, навязывает его. И дух этот проявляет себя в том, что, в конечном итоге, от работы не отвести глаз. Напряжение воли художника проявило себя в мастерстве высшей пробы.
Обводы половодья
Разумеется, людям свойственно ожидать награды за труды свои и за муки, и в общем-то это справедливо, но есть исключения: не бывает и не может быть награды за муку творческую. Мука эта сама заключает в себе награду.
Аркадий и Борис Стругацкие. Хромая судьба
Художественная ценность произведения искусства – величина изменчивая и субъективная, имеет массу точек приложения и влечёт за собой настолько противоречивые выводы, что оказывается не в состоянии оформиться в законченную концепцию. Поэтому попытки описать рецептуру художественного оказываются предвзяты и неприменимы практически. На пути художника, пытающегося разобраться в том, как осчастливить мир продуктами своего творчества, всегда встают уничтожающие вопросы практического порядка. Например. Что побуждает меня к творчеству? Каково моё отношение к материальной оценке моего труда? Что для меня мерило успеха? Что мне важнее – признание при жизни или посмертная слава? И так далее. Причём, большинство этих вопросов не имеют к творчеству прямого отношения. Зато непосредственно касаются общефилософской и житейской позиции человека. Но ответы на них, увы, строятся по принципу случайных совпадений.
Мы часто принимаем определённую позицию по отношению к неразрешимым вопросам просто потому, что так решили. Решаем, верить в Бога или в то, что его нет; в жизнь после смерти или в биологическую завершённость интеллекта; что счастье зависит от материального либо от духовного; что нужно жениться, чтоб было, кому подать стакан и вынести судно, или что следует поступить на госслужбу, потому что возможность урвать кажется превыше мук совести. Но все эти решения – не более чем попадание пальцем в небо, поскольку не следуют из практического опыта. А опыта такого нет и не может быть. Кажущаяся целесообразность подобных решений оправдывается практическими действиями, которые из них вытекают. Так что, по сути, художник оказывается в замкнутом круге, из которого нет выхода. Он словно скользит вдоль берегов бесконечной реки, петляет вместе с её течением неподалёку от знакомых ориентиров, но выйти не берег не может, ибо всякий раз оказывается отделён от цели обманчивыми изгибами русла.
То есть, в общем-то, всякому хотелось бы создавать шедевры по велению сердца, получать за это всеобщее признание и достойное материальное вознаграждение, при этом потакать своим капризам и пестовать свои заблуждения. Но суровая реальность сплошь и рядом запруживает творческую реку коварными порогами, о которые вдребезги разбиваются пустые мечты. На смену мечтам приходят озлобление и агрессия, а вслед за ними – тоска и наркотическое забытьё. Многие ошибочно полагают, что секрет творческого успеха строится на том, чтобы у собственных ягодиц хватило прочности преодолеть пороги и размести запруды, прорыть себе личное русло в вулканических шлаках повседневности, а затем утвердиться на вершине Олимпа и диктовать оттуда миру свои условия. На практике, однако же, никаких ягодиц для этого испытания не хватает. А если кому-то и удаётся проследовать указанным маршрутом, то на подступах к Олимпу вдруг выясняется: кожа огрубела настолько, что потеряла чувствительность к тонким движениям эфира. Поэтому у его подножья и топчутся угрюмые функционеры да администраторы с железными задами, растерявшие в борьбе за право быть первыми свою творческую потенцию.
Что же тогда делать тонким творческим натурам? Возможно, перед порогами и запрудами стоит оглянуться вокруг: а не затопила ли запруженная вода окружающее пространство? Быть может, проплыть через затопленный лес обводами половодья окажется куда интереснее и продуктивнее, чем рвать напрямую? Иными словами, у каждого события в жизни художника имеется определённый контекст, уловить который можно только при одном условии: если не принимать происходящее с тобой слишком буквально.
Обводы половодья
Обводы половодья
Разлито время половодьем по лесу бытия.
Мгновения здесь бесконечны, как ты и я.
Над головою – отраженье того, что мы
Не разглядели в пурге событий былой зимы.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Шушвалюк
Название изображения: «Письмо»
Источник изображения
Любому художнику хочется, чтобы его картины продавались на Кристис и Сотбис за миллионы или украшали Лувр и приёмные президентов. Каждый писатель мечтает быть обласканным вниманием букеровских и нобелевских комитетов с воспоследующими тиражами и премиями. Все музыканты жаждут собирать рыдающие от восторга стадионы, не пренебрегая соответствующими сборами от билетов. Не говоря уже о режиссёрах, танцорах, актёрах, дизайнерах, архитекторах, стилистах, композиторах и политиках. Но торговать своей душой ради этого готовы разве только последние в данном списке (ведь политика – весьма творческое занятие). Причиной тому – всеобщая твёрдая уверенность в том, что общественное признание суть эквивалент художественной ценности содеянного. Но думать так – значить копать канавы своей филейною частью. Оставьте это политикам. Остановитесь и оглянитесь вокруг: если перед вами запруда, значит вы – посреди половодья.
Танец скорпиона
Было время, когда я думала, что при должном усердии из вас ещё можно вылепить нечто достойное. Но оказывается, вы совершенно безнадёжны.
У членистоногих, древнейших обитателей суши, распространена такая традиция: празднуя только что состоявшееся соитие, самка закусывает своим партнёром. Когда подобное происходит у скорпионов, прежде чем приступить к трапезе, будущая мамаша сначала обездвиживает своего партнёра свойственным ей от природы способом – жалит. И уже затем использует его в качестве праздничного блюда. Как ни отвратительна эта привычка с точки зрения таких одухотворённых существ, как люди, им всё-таки не следует забывать, что сами они родом из тех же глубин. И как вид, они ещё младенцы, по сравнению с возрастом этого не слишком красивого обычая. Получается, что, толком не успев освободиться от хвоста, человек упорно пытается откреститься от инстинкта, которым жил, возможно, всегда.
Инстинкт претит нам, поскольку не так давно (в исторической перспективе), мы подписали общественный договор, согласно которому распределили социальные роли между мужчиной и женщиной. Тот договор подписан кровью и закреплён печатью Бога. Его называют по-разному: скрижалями Моисея, Упанишадами, Каббалой – это не столь важно. Главное, что с этих пор Она – в муках рождает, а Он – в поту и крови добывает. Согласно этому установлению, люди предъявляют права друг на друга, принимая на себя обязанности следовать ему. Так, мужчина, возлагая ладонь на левую грудь женщины, заявляет: «Моё». Так, женщина, принимая мужское семя в лоно своё, отвечает: «Твоё». И разница между этими позициями в том, что мужчина до сих пор обманывает себя, и, судя по всему, обманываться рад. А женщина, намеренно потворствуя удовлетворению мужского самолюбия и страсти, прекрасно отдаёт себе отчёт в том, под чью дудку идёт этот танец. Так, исподволь, она съедает своего спутника, обездвижив его умело сотканными иллюзиями.
Поэтому там, где есть двое, обнаруживается и укол жала. Этот яд изысканно обставлен общественными установлениями, новыми традициями и строгими законами. И мужчина, попадая в эти сети, проводит жизнь, разрываемый разнонаправленными силами, одинаково могущественными и принципиально непримиримыми. Если женщина всем своим существом обращена к домашнему очагу, всё делает во имя его поддержания, и во всём, что её окружает, находит опору и основание своей правоте, то мужчина, порабощённый своей любовью, не перестаёт при этом оставаться нацеленным на внешние достижения. И неважно, к чему он тяготеет: к овладению ли себе подобными, к материальной ли свободе, к творческому экстазу, экстремальным ощущениям или беспечному качанию на ветке – в этом списке не будет семейного очага, ибо мужское начало реализуется не в любви, не в детях и не в доме на земле. Мужское начало есть ритуальный танец вокруг жертвенного костра общественных установлений. А жертвами на том пламени – оттанцевавшие своё отцы семейств, слишком рано покидающие эту жизнь, так и не поняв, что были всего лишь яством на праздничном столе своих спутниц.
Танец скорпиона
Танец скорпиона
Любовный танец – это ритуал,
Одобренный традициями рода,
Чтоб каждый, кто свободу потерял,
Знал: женщина – и есть его свобода.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Шушвалюк
Название изображения: «u n i t a s»
Источник изображения
Отточенная чёткость линий, выверенные цветовые переходы, просчитанные до микрона соотношения пропорций, тщательная проработка каждой детали, едва заметная фактурность фильтра – всё это приближает конечный результат работы фотографа к статусу живописи. И эта безупречная техника картины как нельзя лучше позволила воплотить её художественную идею – от скорпионьих поз с хвостом-жалом, до хищных языков с экстатическим ослеплением, от чешуи татуированной до зонтика коктейльного, от волн песка и мёртвых веток до рубленых краёв и отуманенных засветлений – такой предстала грация любовного танца скорпиона, который способен существовать лишь в силу привычки жалить себя самого, с тем чтобы умирать и снова возрождаться, во веки веков.
Акула и стрекоза
Даже при отсутствии гения воображение всегда творительно.
Акула и стрекоза никак не связаны друг с другом. Они не имеют общих черт, обитают в разных средах и ведут непохожий образ жизни. Они никогда не встречаются в реальной действительности. И если спросить первого встречного, какая связь между акулой и стрекозой, по ответу можно будет судить о степени творческого мышления, а то и психического здоровья вопрошаемого. Впрочем, в таком случае многое можно сказать и о самом вопрошающем, не так ли?
Но задавать подобные вопросы необходимо не для того, чтобы выводить суждения о себе или об окружающих. Совмещение несвязанных между собою понятий, обладающих частичной или полной свободой относительно друг друга, порождает созидательные импульсы. Где-то там, в глубине головы задумавшегося над результатом такого совмещения, между нейронами, доселе никогда не взаимодействовавшими, проскакивает электрический заряд. Это микроскопическое событие влечёт за собой цепочку аналогичных маловероятных искорок, которые суммируются в новый взгляд на привычные вещи, побуждая нас схватиться за карандаш, вдарить по клавиатуре или рвануться к музыкальному инструменту, лишь бы успеть зафиксировать наплывшее. Это наваждение жаждет материализации, закрепления, фиксации в этом трёхмерном пространстве, оно просится родиться в этом одномерном времени, ему нужно воплотиться в жизни, стать, быть, начать существовать посредством нас. И пока этот зуд не даёт спокойно сидеть на месте, пока через нас в мир приходят наваждения, чарующие своей новизной, мы живы, ибо воплощаемся в своих творениях.
Какая связь между акулой и стрекозой? Самый грустный ответ, который можно получить, будет звучать примерно так: «Это животные, хищники, обладатели глаз и желудка, имеющие общего предка в дебрях эволюции». Любой другой ответ, преодолевающий пределы этого стандарта, будет радовать и пробуждать. Например: «Гуси, аквариум и соломинка, вот что объединяет стеказулу с акузой».
Акула и стрекоза
Акула и стрекоза
Акуле снится: стрекозой она
На колоске трепещет окрылённо
И дремлет на ветру, удивлена
Собой во сне, зубастою и сонной.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Владимир Шипулин
Название изображения: «Лесное озеро»
Источник изображения
Сконструированная из скупых, лаконичных элементов, эта работа выразительна своей контрастирующей оранжевостью в чёрно-бежевом обрамлении. И, конечно же, дело здесь не только и не столько в акулах и стрекозах, которые лишь придают сюрреалистическую пикантность предметному составу изображения. На их месте с таким же успехом могли оказаться и другие предметы, столь же нейтральные по своей символической нагрузке, сколь и далёкие друг от друга. Глубину воде, а вместе с ней – и всей этой картине, придаёт контраст оранжевого с окружающей освещённостью пространства. За этой водой спряталось солнце. Но вода так глубока, что светило полностью размыто в её толще. И это несмотря на то, что высокою яркостью света все объекты в воздухе обратились тенями. Так пусть же в глубине наших озарений прячется солнце – тогда о тенях сожалеть не придётся!
Оставаться зайцем
Ехал слепой со своею судьбой,
Даром что слеп, а доволен собой.
Ступая в мир нагим и неимущим, индивидуум довольно быстро обнаруживает себя элементом давным-давно сложившейся системы отношений и ценностей, не имеющей ничего общего с его изначальной нравственной невинностью и интеллектуальной чистотой, а, возможно, и с самим предназначением, данными ему природой. Вместо того чтобы расправить крылья навстречу нравственным идеалам в поиске, в нахождении и в реализации бесчисленных смыслов своего единственного рождения, всякая личность оказывается перед необходимостью преодоления собственной материальной оболочки. Она, эта личность, словно взращивается бытием сквозь несколько уровней, вопреки установленным преградам, продиктованным самим порядком существования.
Сначала человек ведёт растительный образ жизни, не имея возможности воспринимать ничего, кроме источников грубой энергии для своего существования. Затем в его жизни начинает проявляться животное начало, и оно в какой-то момент почти без остатка овладевает его существом: к питанию и размножению прибавляется стремление к доминированию в стаде, жажда власти и обладания. Эти инстинкты уже не связаны с необходимостью поддержания жизни, но пока не имеют ничего общего с предназначением: каждый, достигший этой стадии развития, лишь констатирует своими действиями выполнение программы по поддержанию вида. Наконец, вкусив, индивид задумывается: а ради чего, собственно, всё это? И тут начинается главное: человек либо освобождается от цепких материальных пут, в стремлении к реализации себя как личности, либо, не в силах преодолеть зов плоти, бессильно покидает эту сферу, погружаясь обратно в пучину животного, а то и вегетативного существования.
Для первой ступени жизни необходимы инстинкты, чтобы есть и плодиться. Для второй – разум, чтобы работать локтями и ступать по головам. А вот на третьей ступени уже никак не обойтись без души, которая нужна, чтобы понять и воплотить себя. Излишне напоминать о том, что каждому человеку удаётся разное, и оттого одни из нас примитивны как растения, другие терзаемы неутолимой жаждой животного потребления, третьим удалось вынырнуть, глотнув свободы просветления. Куда интереснее то, что ни одно из этих состояний не встречается в чистом виде, они плавно перетекают друг в друга внутри каждого человека, то озаряя, то затемняя его внутреннее зрение, духовную сущность, осмысленность и одухотворённость его движения от рождения к смерти. И вот, когда иссякает энергия этого движения, и индивид с опытом только первой или второй стадии, нагой и неимущий, отягощённый лишь интеллектуальной грязью и нравственным страданием, покидает давным-давно сложившуюся систему, на поддержание и развитие которой он положил свою бестолковую жизнь, и которую он вешает ярмом неразрешённых противоречий на своих потомков, когда приходит этот неизбежный момент, и сама смерть застаёт его, как всегда, врасплох, то он прячет за спиной жалкую морковку своего куцего жизненного опыта и, прикрывая глаза от нестерпимо яркого прозрения вечности, кричит безумным зайцем: «Господи, за что?!» Но выпустить из рук морковку оказывается не в силах.
Оставаться зайцем
Оставаться зайцем
Реальность расползается по швам,
Разверзнувшись подобьем коридора,
Просвечивает вечность тут и там:
Пора с морковкой расставаться скоро!
Но заячьему сердцу не дано
Морковью жертвовать, как это ни смешно.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Kraft of Noise
Название изображения: «bhakti»
Источник изображения
Даже перед лицом смерти заяц останется зайцем, если прожил свою жизнь по-заячьи, на уровне животного существования, удовлетворяя лишь жажду власти и страсть к обладанию. Быть зайцем и оставаться зайцем, вопреки конечности существования – вот вся его миссия и весь ужас его положения. Ну, а зайцу – и заячья смерть. Недаром же из них паштет делают. Который почему-то всё же слегка отдаёт морковью.