Как создать шедевр?
Иногда художнику удается выразить идею (или чувство) методами, не имеющими прямого (а то и никакого) отношения к передаваемому. Эти удачи – редки и блистательны. Они – как счастье: если к счастью стремиться намеренно, никогда его не достигнешь, ибо счастье возникает лишь как следствие особого сочетания событий, факторов, обстоятельств, стремлений и страхов. Ненамеренно и неосознанно. Они – как горизонт: если гнаться за ним – не настигнешь, но если Бог наделил тебя зорким глазом и впечатлительной натурой, то ты просто будешь любоваться им, как источником грез и фантазий. Они – эти удачи – как тень, как деньги, как молодость – их полно кругом, валяются под ногами, и овладеть ими ничего не стоит – при одном лишь условии: если не собираться овладевать ими. Потому что это лишь векторы, проекции чего-то более важного и настоящего, но – не сами ценности.
Представляется, что обозначенное качество – одна из ключевых составляющих ответа на вопрос: «Как создать шедевр?» Если ты не гений и если ответ на такой вопрос существует. Как? Да очень просто! Не надо создавать шедевр. Для того чтобы создать шедевр – не надо к этому стремиться. Надо воплощаться в своей художественной работе самому – искренне и без остатка. Только так и никак иначе: никто не получит шедевр, если задастся целью создать шедевр. Все (или почти все) шедевры случайны. По крайней мере, в наше время. В век трансформации реальности через художественную фотографию и компьютерную обработку изображения.
В минуту, когда мы наслаждаемся гениальной фотографией, нас часто не покидает чувство, что автор ее и сам не осознает, что создал. Почему? А потому, что гармония кадра настолько тонка, что сдвинься любой ее элемент на миллиметр, окажись оттенок чуть богаче, а резкость чуть мутнее, любая измененная микродеталь – и впечатление рассыпется и сотрется. И будет уже непонятно, что нас так тронуло. А посему наделить художника правом гипнотизировать зрителя своим мастерством для нас, зрителей, будет слишком мучительно. Тут что-то не так. Это Господь водил его... мышью 
В качестве иллюстрации приведем такую работу. Измените в ней мысленно хоть что-нибудь. Произойдет катастрофа...
Головоломка
Вернемся к сюрреализму. Вроде бы не так долго осталось до векового юбилея этому художественному направлению, но, тем не менее, оно и не думает умирать. Вместо этого Сюр продолжает свое труднодиагностирумое утробное побулькивание в художественных умах, исподволь ширится и многообразится. С той лишь разницей, что если основатели жанра понимали его как поиск, протест и уход, то продолжатели вообще вряд ли осознают, что делают. Потому как традиция широка, и никому больше (в т.ч. и себе самому) ничего не надо объяснять: место эпатажа заняла головоломка символов. А тут уж – кто во что горазд. Непревзойденная возможность излить на полотно все многообразие своих детских страхов, юношеских чаяний и старческого маразма. Как тут художнику пройти мимо? И вот на свет появляются монстровидные коллекции трудносочетающихся тем с болезненным психотропным привкусом. И зритель мечется от картины к картине, отыскивая именно те сочетания, которые его «торкают», и с жаром отстаивает увиденное перед лицом тех, для кого данный опыт не оказался значимым в какое-то свое, далекое время. Но какова же тогда художественная ценность изображенного? Тут, пожалуй, выручает лишь ассоциативная мощь и навык облачать туманные ощущения в конкретные словоформы. Молчуны же оказываются бессильны и окончательно теряют дар речи. Так возведем же изображаемое в ранг катализатора мыслепотока и обрисуем увиденное художественной рифмой. Ибо сегодня перед нами предстанет материализовавшаяся проблема, решение которой воспринято художником изнутри...
Сотри меня!
Когда вселенская тоска отдельного индивида достигает известного предела, вино не веселит, и пьяные начинают плакать о судьбах мира, напиваясь в одиночестве. Человеческая сущность истончается, дыхание становится мимолетным, а тени – полупрозрачными. Тогда человек отрешается от бренного, выходит к воде и растворяется в собственном созерцании, исчезая от взгляда зрителей на манер засыпающего лотоса, что каждый вечер складывает прозрачные лепестки и опускается ко дну, чтобы побыть одному. В этот момент поволока реальности, растворенная легкой дымкой в умах, спадает, и человек с ужасом осознает, что за пределами его хрупкой сущности нет ничего. Ни реального, ни запредельного – все это он себе нафантазировал, чтобы не было страшно. Он в недоумении оглядывается по сторонам, смотрит сквозь собственные ладони, беспомощно разводит ставшими вдруг какими-то жидкими руками, пытаясь вынырнуть обратно, но... Открытие сделано. И как дальше жить – неизвестно. И силы самоуничтожения на одной чаше весов борются с инстинктом самосохранения на другой. И кто-то хватает сам себя за шиворот и заставляет вернуться, потому что жить дальше надо, но уже не для себя. А кто-то, обессилев от отчаянного напряжения, замирает и падает в пропасть, уже навсегда, безвозвратно.
А теперь представьте себе кадр, способный передать описанные впечатления. Что должно быть на нем изображено? И, главное – как? Представляется, что такое изображение может складываться из элементов полурастворившейся реальности, увенчанных неким образом, символизирующим отчаявшегося. Никаких четких линий, никаких острых углов (несмотря на явный надлом момента), вода, полутени, оттенки серого. И главное: атмосфера надежды, которой не может избежать ни одно искреннее произведение искусства.
Такой кадр есть, и сейчас мы прокомментируем его поэтически...