Момент сомнения
Как свидетельствовал Пеон Амафунтский, критская принцесса Ариадна полюбила героя Тесея, когда тот вознамерился спасти Афины от ужасного Минотавра, человека с головой быка, того, что получал от Афин ежегодную страшную жертву о семи юношах и семи невинных девушках. Они пропадали бесследно в каменном лабиринте, где жил Минотавр, и никто из них ещё никогда не возвращался обратно. По наущению Дедала, строителя лабиринта, Ариадна вручила Тесею клубок ниток, чтобы тот не заблудился, возвращаясь с победой. Так и вышло: по нити Ариадны Тесей вернулся, убив Минотавра, и сбежал с Крита, осеменив принцессу и оставив её умирать от родов обесчещенной. Другие авторы (Гомер, Нестор, Стефан Византийский и Нонн Панополитанский), каждый – по-своему, наделяют Ариадну иною судьбой, но всегда – печальным и бесславным концом. Но почему?
В классической живописи образ Ариадны предстаёт исполненным романтики: самоотверженная любовь, изобретательность и возвышающие страдания несправедливо покинутой свойственны ей, независимо от вариантов завершения судьбы. Но почему-то никто из классиков не задумался над тем, что роковой поступок этой женщины, протянувшей клубок ниток Тесею, должен был как-то кольнуть её сердце. И уж тем более никто не вспоминает о том, что страшный Минотравр, продукт бесовского соития царицы Пасифаи с быком, был единоутробным братом Ариадны, и оба эти персонажа вышли из одного чрева. А значит, протянув клубок Тесею, несчастная была уже готова к возмездию судьбы за свою братоубийственную любовь.
Теперь, когда она присела над поверженным чудовищем, над телом мёртвого брата, он для неё – невинная жертва природного своего безобразия, знак близкого конца и вечное проклятие. Поджав под себя ноги, обнимая колени мёртвыми руками, лежит он, посеревший, на ледяном полу, убитый склонившейся над ним родной сестрой – и даже не за то, что родился уродом, а потому лишь, что выбрала она не его. Выразительность такого момента по силам только классицизму.
Ариадна
Ариадна
Брат и сестра, Ариадна и Минотавр, вместе росли, хоть и разными были во всём.
Тайно встречались они в лабиринте на Крите, ночи и дни напролёт проводили вдвоём.
Но красоте и уродству не суждено быть друзьями: красною нитью разлука струится по серым камням.
Тихо прощается с братом своим Ариадна. Скоро Тесей долгожданный её заберёт к облакам.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Ариадна»
Конечно, это полотно технически совершенно и выполнено по канонам классицизма, приличествующего случаю. Приметы стиля здесь во всём: от выщерблены на камне до скорбной фигуры на заднем плане. И удивительная по началу безучастность, даже умиротворённость лица Ариадны, медитативное спокойствие её позы и жеста вполне объяснимы: не она – главный персонаж этой картины. Не Ариадна, но поверженный Минотавр, который, умерев, вдруг обнаружил в себе человеческое. И Ариадна, приложив ладонь к его спине, ищет биения сердца, в тайной надежде, что это не смерть избавила брата от животного. Но сердце его молчит, нет биения под тёплой её ладонью. Брат мёртв, и тень сомнения сейчас кольнёт Ариадну. Сейчас, лишь только откроет она глаза и увидит красную нить. Момент сомнения мимолётен, но и его мимолётности достаточно, чтобы миф состоялся и зажил в веках.
Индустриальное насилие
Последователи Гигера (см.: и) продолжают развивать свои шокирующие биомеханические фантазии, двигаясь по пути усиления реалистичности, благо технологии создания всё более детальных изображений стремительно развиваются. И тут возникает интересный вопрос: как можно квалифицировать художественное явление, с одной стороны, всеми силами избегающее смысловой связи с реальностью, с другой – стремящееся эту реальность собой подменить путем глубокого детализирования изображений? Складывается впечатление, что это противоречие между формой и содержанием подстёгивается намерением художника спровоцировать у зрителя болезненные ассоциации с личными потаёнными страхами. Ведь никто не будет отрицать, что художественные работы в этом стиле производят сильное впечатление. Но при этом трудно отделаться от подспудной гадливости – такого чувства, которое могло бы возникнуть у постороннего, случайно заглянувшего в анатомический театр в разгар действия. Вот в природе этой гадливости, этого скользкого отрицания действительности и кроется суть проблемы.
Наверное, каждому когда-нибудь приходись быть невольным слушателем какой-нибудь омерзительной физиологической истории, рассказываемой от первого лица (про травмы, например), когда хотелось крикнуть: прекрати, замолчи! А рассказчик тем временем во что бы то ни стало старается досказать, излить, опорожниться: ему без этого нельзя, надо закончить. Тут слушатель – жертва, а рассказчик – насильник, и взаимоотношения их складываются по законам изнасилования. Похоже, что с гигеровскими последователями происходит аналогичное: они стремятся извергнуть из себя нечто физиологически-склизское, постыдное, всесильное и немое, и поместить это в сознание зрителя, причем, насильно. Техничность, корой они достигли на этом поприще, восхищает. Смысл их действий – заставляет содрогнуться.
Индустриальное насилие
Индустриальное насилие
За техногенным мира совершенством
Сквозит позыв к постыдному блаженству:
Болезненным влеченьем к механизмам
Прикрыта сущность физиологизма.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «L51END»
Нагромождения индустриальных абстракций, сращённых с физиологическими элементами некроматического и гиперсексуального содержания – это уже нечто больше, чем классическая провокация мистических художественных школ, построенная на страхе смерти и опасениях перед лицом неизвестности. Вечность, которая разверзается сегодня перед цивилизацией – техногенного характера. И подобные изображения блестяще передают всю чудовищную бессмысленность и неизбежность грядущего. Они смакуют призрачные перспективы беспросветности, в которой всё человеческое окажется погребено под тотальным давлением технологии.
Тени и молнии
Мир вовсе не состоит из чёрного и белого, он построен на оттенках и полутонах. Но мир силуэтов от этого не делается беднее: абсолютный контраст привлекателен, ибо двухмерен. А двухмерность при удачной подаче укорачивает путь к идеализации образа. Когда среди ночи сверкает молния, поражает именно отчетливость теней, оттенённость предметов, их сверхконтрастное воплощение в реальности. Этим качеством чёрно-белого мира всегда удобно воспользоваться, чтобы пригласить зрителя на разговор, позволить ему домысливать суть, скрытую за чернотой тени, и заронить зерно сомнения в истинности его собственной интерпретации.
Эти игры в прятки со смыслом особенно хороши под зловещее сверкание молнии и грохот электрических разрядов, эхом раскатывающихся по всему небу. Классические атрибуты – ночной дождь, луна и готическая архитектура. Но подойдёт, в принципе, и любой другой сюжет, если расположить персонажей на изображении между зрителем и молнией, так, чтобы позволить молнии засветить любые детали в облике действующих лиц, обратив их в тени. Вот тогда и открывается простор для чёрно-белой фантазии, освобождающей от жанровых условностей художника и раскрепощающей воображение зрителя.
Теперь останется заменить безликий белый цвет подходящим романтическим фоном (небо, вода, пейзаж), и на свет появляется ещё одно изысканное сочетание стилей: короткая история, рассказанная на языке теней и обрамлённая пейзажем – в качестве намёка на реальность происходящего. Или наоборот – пейзаж в сюжетном обрамлении, что тоже захватывает.
Тени и молнии
Тени и молнии
Лишь молния расколет небеса,
Уже не разгадать черты предметов:
Теней театр, лето на часах
И солнце, позабывшее об этом.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Sentiabri»
Каждому, кто был свидетелем игры небесных красок во время летнего заката, становилось не так уж важно предметное обрамление наблюдаемой симфонии природы. Поэтому, когда художник обрамляет величественные небесные картины недосказанными чёрно-белыми историями (или – наоборот?), его мудрость проявляется в умении намекнуть на то, что все мы давным-давно включены в эту игру. Осталось только научиться распознавать её правила – с помощью таких контрастных упражнений.
Обрубил на корню
Мерой ценности любого достижения является его трудоёмкость. Получить пятёрку в школе труднее, чем тройку: за пятёркой больше труда, путь к ней труднее и дольше. Но такие достижения доступны всем. Высокая зарплата престижнее низкой: достичь её сложнее, она требует куда больших усилий, самоорганизации, трезвости ума. Эти достижения уже доступны немногим. Получить Нобелевскую премию по литературе способны единицы, по отношению к числу жителей планеты – ничтожный процент, почти ноль. Это достижение высшей пробы, теоретический идеал, эталон: такое средоточие таланта и трудоёмкость на уровне самоотречения, да ещё и стечение обстоятельств для их счастливого соединения – чрезвычайно редки. Но эти примеры у всех перед глазами, и в этом их вдохновляющая сила: действуй и достигай!
Казалось бы, сказанное – такая очевидная банальность, что перейти от нее к художественной ценности какого-либо изображения не получится. Как бы не так! Зависимость тут прямая, если изображение послужит юмористической иллюстрацией к удивительному факту: оказывается, не все люди знают об этой мере – мере ценности достижений. Самый простой пример – это поэты и писатели, которые рвутся быть опубликованными в литературном журнале, получают отказ в публикации и в ответ на это начинают качать права. Аргументация таких несправедливо обиженных персонажей сводится к наличию своих публикаций в уважаемых изданиях, победам в престижных литературных конкурсах и отзывам восторженных читателей. «Как Вы могли отказать мне в публикации?!» – возмущаются они, сыпля такими аргументами и не отдавая себе отчета в нелепости своей позиции.
Ведь такое поведение равносильно тому, как если бы ученик, спасаясь от тройки, апеллировал к своим пятёркам по другим предметам. Как если бы свежепринятый на работу менеджер заявил о своих претензиях на высокую зарплату на том основании, что на предыдущем месте работы ему хорошо платили. Как если бы писатель, борющийся за литературную премию, представил бы конкурсной комиссии не своё произведение, а подшивку с дипломами и грамотами. Подобная нелепость невозможна, но почему же некоторые авторы этого не понимают? Более того, всякая болезненная реакция на критику есть, по большому счёту, проявление той же проблемы: люди пытаются подменить ценность очередного достижения прежними успехами.
Пройти отбор редакции журнала и опубликовать там своё стихотворение или фотографию – это достижение. Возмущаться отказом и пытаться обосновать ценность отвергнутого произведения прежними успехами – глупо и смешно. Это означает, что автор не понимает простой вещи: в журнал, не принимающий во внимание художественную ценность произведения, не было бы и смысла обращаться. Публикация в нём просто выпала бы из сферы достижений. А потому отказ реактора, зарубившего на корню незрелые творческие потуги – только благо для автора, а вовсе не топор судьбы.
Топор судьбы
Топор судьбы
Отказ редактора ударом топора
Отсёк интимное, бесценное, живое!
И автор безутешен до утра:
Был гений – евнух стал, перенеся такое.
Автор текста:
Автор изображения:
Название изображения: «Топор судьбы»
У каждого есть свой сегодняшний потолок. Чтобы перейти на следующую ступень, поднять свою планку, нужно испытать себя. Узнать, не скрыт ли под личиной гения творческий импотент, очень просто: нужно заглянуть на следующий уровень, сунуть туда палец и посмотреть на свою реакцию от ожога. Если быстро заживает и обрастает новым мясом, да ещё получше прежнего – можно двигаться дальше. Если на ожоги началась аллергия по имени гордыня – придётся её вылечить, иначе так и останешься там, где стоишь.