Россия, умри за меня!
Мне говорят: «Умри за Ирландию», а я отвечаю: «Пусть Ирландия умрёт за меня».
Джеймс Джойс
Нужна ли смертная казнь? Оправдана ли свободная продажа оружия? Что важнее: армия или образование, порядок или свобода слова, безопасность или справедливость? В чём состоит мотивация военной карьеры? Подразумевает ли патриотизм жертву на благо Родины? А когда Родина распалась, то патриотизм ли остаётся движущей силой гражданской войны? И если нет, то значит, в основе прежней милитаризации лежал не патриотизм, а нечто иное, что только принималось за него – но что тогда это было?.. Казалось бы, какое отношение подобные социально-психологические изыскания имеют к искусству? Между прочим, самое прямое. Дело в том, что искусство, как движущая сила самосознания человека, давным-давно используется государством для манипулирования подданными. И в этом состоит величайшая трагедия искусства – в том числе и, прежде всего, изобразительного, как самого доступного – созданное для воплощения прекрасного, оно стало инструментом подавления и подчинения. Выразительный пример такого использования – военные парады.
Вслушайтесь в тревогу барабанной дроби: почему сердце всегда бьётся в такт военному маршу? Вглядитесь в стройно марширующие ряды бравых парней, каждым шагом впечатывающих в мостовую пульсацию силы: даже интеллигенты не в состоянии удержаться от патриотического взвизгивания и великодержавной слюны, брызжущей из глоток, междометствующих хором. Как прекрасны жестокие деревянные лица солдат, словно выточенные из стали! Как упоительно осознание того, что всей этой вымуштрованной машине достаточно только короткого «Фас!», чтобы стереть с лица земли всю мразь и всех врагов. А сколько эстетического наслаждения доставляет лишь подержать в руках совершенное оружие! А уж прицелиться в другого вообще невозможно без упоительной дрожи в ногах… Надеть на себя блистательную военную форму и встать в стройные ряды тысяч таких же как ты, а затем величественно нести по городу статус принадлежности к силе. Гордиться великой страной. Проклинать царя за Аляску. Негодовать на тех, кто притесняет за рубежом своих. Быть готовым уничтожить радиацией любой народ, претендующий на наши далёкие острова. До слёз любоваться кораблями, танками, самолётами. Примкнуть к массе. Славить цезаря. Вступить в партию цезаря. Умереть за цезаря. Словом, жить во лжи.
Но вот государство разделилось на несколько новых территорий, и вчерашние патриоты оказались готовы глотки перегрызть друг другу только потому, что межу провели меж ними, а не метром в стороне. С азартом они врывают пограничные столбы, организуют таможни для ограбления друг друга и воинственно поглядывают в сторону утерянных просторов. А новые правители над ними всё так же карают и милуют, научают, как поступать и указуют, что чувствовать. Ориентиры мельчают, но не исчезают, отчего становятся ещё более едкими, как концентрат желудочного сока. Ложное чувство безопасности водит людей за нос, иллюзия осмысленности играет с ними злую шутку.
И вот уже украинский морской пехотинец чеканит шаг по Майдану, грозно поглядывая в сторону Москвы, готовый умереть за незалежность, очарованный её подавляющей и бессмысленной гипнотичностью. А ведь ещё вчера он мог бы с таким же успехом биться за ту же Москву. Но кто-то провёл по земле черту и сказал ему: «Ату!» И фотограф, подстёгиваемый возгласами заведённой толпы и одобрительно похлопываемый по плечу мэтрами фотоискусства, даже не понял, в какую стену только что уложил свой талантливый кирпич. Потому что все они – и пехотинец, и фотограф, и толпа, и мэтры, попали в поле действия того патриотического искусства, что отучает рассуждать и гонит чеканить шаг. Поэтому в их устах постмодернистский джойсовский выпад обрастает плотью и кровью, теряет утончённую изысканность и обаяние эстетического протеста, и в своей обретённой конкретике начинает звучать уже пугающе кровожадно.
Россия, умри за меня!
Россия, умри за меня!
Пока патриот марширует,
Планету на части членя,
Космополитизм протестует:
Россия, умри за меня!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: mickoy
Название изображения: «Морская пехота»
Источник изображения
Строй бравых камуфлированных украинцев вклинивается в архитектуру кадра, как нож в податливое масло великодержавного сознания. Когда искусство оказывается проводником милитаризма, то автор совершает преступление против человечности. И тем жутче последствия такого преступления, чем меньше автор осознаёт свою ответственность за каждый новый труп, созданный оболваненными им безжалостными камуфлированными молокососами. Но молча взирать на эту мерзость совести хватает не всем. И авторам, которые осознают эту зависимость и стремятся обнажить её лживую сущность, чтобы заставить шевельнуться закисшие извилины толпы, ничего другого не остаётся, как эпатировать читателя заведомо двусмысленными лозунгами типа: Россия, умри за меня!
Митохондриальная Ева
Сын, мною порождённый, всечасно ждёт меня, а если я не приду, он перестанет быть.
Есть некая таинственная связь между вопросом о смысле жизни и библейскими намёками на одиночество Бога. К первому относятся не только терзания о бренности существования и недоумение из области «За что мне это?», но и парадоксы восприятия пространства и времени, и подвижничество, и экстрим, и наркотическая бездна, и революции, а также обычные стяжательство, излишества и подлость – человек просто не знает, на что употребить себя. Из разряда второго – не только легенда о сотворении мира и недвусмысленный мотив Господа, побудивший его к сотворению Евы (дабы уберечь Адама от одиночества), но и самая загадочная фраза всех времён и народов «Вначале было слово», и довольно странные представления о райских кущах и досуге Всевышнего, внемлющего хвалам ангелов и праведников в свой адрес, и удивительный повод для изгнания первых людей из райского сада, согрешивших познанием. Эта связь проявляется в том, что, отправляясь разгадывать секреты бытия в противоположные стороны – вовне или внутрь себя – ищущие человеческие умы всё равно встречаются в запредельном, на обратной стороне сферы, не видимой глазу, там, где люди ходят вверх ногами.
Представить себя бессмертным, обречённым на вечность, также невозможно, как осознать свою абсолютную конечность. Мозг пасует пред такой перспективой. Представить себя всемогущим Богом, не имеющим ни одного неудовлетворённого желания? Не наделённым возможностью хотеть и в вечности пребывающим под гимны в свою честь? Или вообразить себя слоняющимся по райским садам без всякой возможности к чему-то стремиться – в награду за праведную, и навсегда уже недоступную земную жизнь? Что бы вы сделали на месте Всемогущего, чтобы от такой безысходности не уничтожить самого себя? Выход только один: создать Другого по образу и подобию своему, открыть ему познание добра и зла и наделить его свободой выбора между тем и другим. Только при таких условиях с Другим возможно общение, с порождаемыми этим общением разочарованием и надеждою, единением и непримиримостью, обидами и прощением, открытиями и размышлениями, – с любовью и ненавистью, наконец. И в том общении – единственное спасение от приторной райской медоточивости и пресной бессмысленности собственного всемогущества.
А после сотворения из этих соображений собеседника, Господа встретила и первая неожиданность – первая в череде грядущей бесконечности неожиданностей, к которой Он подспудно и стремился. Эта неожиданность состояла в том, что общения с Адамом не вышло, ибо человек был сотворён во имя общения, а Бог – не был, ибо человек ещё не ведал ни добра, ни зла, а невинным Богу был неинтересен, как неинтересны были в постоянстве своём ангелы. И, принимая на себя роль зрителя начавшегося спектакля и вершителя судеб, Господь создал человеку пару – из ребра адамова вышла Ева, с тем чтобы скрасить человеку одиночество, вместе пасть с ним во грехе познания и вместе пойти через тернии в вечном стремлении к недостижимому совершенству. К тому совершенству, от которого бежал Господь, сотворив себе собеседника. И от которого убережёт Он и человека, отныне и присно.
Вот почему нераскрываема загадка смысла жизни, вот почему мозг пасует перед её пониманием! Потому только, что это уравнение не имеет решения, ибо решение не распространяется за пределы процесса его обдумывания. Смысл жизни – в стремлении к заведомо недостижимому совершенству, достижение которого аннулировало бы её смысл. Вот почему от открытия Митохондриальной ДНК, породнившей всех женщин на планете, так веет умиротворением страждущих: кажется, роль Евы, как прародительницы рода человеческого, не исчерпывается одним лишь плодом познания. Ева – замок в той двери, за которой ведётся игра в несовершенство Бога, и ключ к которому Всевышний так искусно выточил в виде своего несостоявшегося собеседника.
Митохондриальная Ева
Митохондриальная Ева
Сто сорок тысяч лет назад она жила на свете,
И у детей её детей с тех пор рождались дети.
Пусть кто-то в небеса глядит, а кто-то землю роет,
Она одна нас всех роднит – и трусов, и героев.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Vladimir Stadnik
Название изображения: «В парке Триасового периода»
Источник изображения
Бог обрёл смысл своего существования, только лишив себя всемогущества, ведь смысл – это единственное, чего ему недоставало прежде. И этим же Он отнял смысл у творения своего: дав нам возможность преподносить Ему сюрпризы, он обрёк нас на вечное и неизбывное стремление к всемогуществу, которое всегда будет для человека бесконечной дорогой к совершенству, недостижимым горизонтом ограничивающему собой круг познания. У нас есть цель, и её смысл – в движении к цели. Благодаря чему и у Бога теперь есть смысл: победив своё одиночество и отказавшись от всемогущества, Он стал участником игры в Своё несовершенство, зрителем и режиссёром спектакля по имени Жизнь. Вот почему, оказывается, мы с Ним нужны друг другу.
Нежность прошлого
Весь их мир постоянной спешки, постоянных заумных разговоров, вечного недовольства и озабоченности, весь этот внечувственный мир, где презирают ясное, где радуются только непонятному, где люди забыли, что они мужчины и женщины, – всё это было далеко-далеко…
Аркадий и Борис Стругацкие. Далёкая Радуга.
Раньше воздух был чище, хлеб вкуснее, а женщины – красивее. В прошлом всё было по-другому, вздыхают старики. Всё было чище, светлее, искреннее. Солнце сияло ласково, вода в реке была прозрачной и колбаса пахла мясом. Всё было настоящее, сокрушаются они. И отчасти они правы: теперь всё какое-то пластиковое, это действительно так. Вокруг – сплошные суррогаты. Вместо макарон – растворимая лапша, вместо пляжа – солярий, вместо таинственной кудрявости – презентативный бикини-дазайн. Конечно, они правы: со всех сторон в мозг ломится сумасшедшая еда и лезут какие-то ненужные безумные предметы, которые надо успеть потребить в бешеном темпе. В себе с удивлением обнаруживаются невиданные доселе насущные потребности, без которых человек превращается в овощ. Кстати, об овощах: таинственные невидимые враги окружают со всех сторон: генно модифицированные организмы, вертикаль с мигалками, диоксиды с нитратами, платное среднее образование, кредитная кабала, излучения с видеонаблюдениями и страх потерять что-нибудь важное (здоровье, работу, фигуру, телефон) или даже неважное (совесть, такт, вкус). Ежедневная борьба с призраками: против коррупции, за модернизацию, как дать, чтоб взяли, как взять, чтоб не посадили, как не попасть в психушку, где добыть ещё денег). И так далее, и так далее. Действительность и в самом деле ужасна. Настоящее невменяемо, считают старики. И они почти правы. Но – не во всём.
Ведь прошлое, которым они живы, которым питаются, в котором черпают свою куцую жизненную энергию, за которое цепляются изо всех своих иссякающих сил, это прошлое на самом деле не было столь прекрасным. Там, за пределами лет, остались свои проблемы, которые не есть основа человеческой памяти, ибо думы о былых поражениях способны свести в могилу, но мысли о победах – от неё уберечь. Прошлое видится через этот оберегающий фильтр всеми, у кого оно есть. А ещё, особенно если это отдалённое прошлое, оно ощущается истинным раем, поскольку переживалось молодыми и здоровыми людьми. Которые бежали вприпрыжку просто от избытка сил, влюблялись без ума от свежести сердца и восхищались закатами от новизны ощущений. Их органы чувств работали на все сто, даря свидание с миром во всей его полноте. И это чистая правда: прошлое прекрасно – если принять во внимание субъективность восприятия действительности. Оно прекрасно только в силу того, что ощущалось прекрасными юными созданиями, а не сгорбленными болезненными ворчунами – в качестве настоящего.
Зато теперь, пытаясь проникнуться непостижимой тайной утраченного рая, жители нынешнего пластикового мира с недоумением и недоверием вертят в руках поблёкшие фотографии, всматриваются в паутину трещин на живописных полотнах, с усмешкой бросают взгляд на чёрно-белое лилипутовое стрекотание первых кинохроник… Им не понять, что же прекрасного в этом искусственном прошлом, даже не пытающемся выдать себя за правду, подчёркнуто ирреальном. Да и какой смысл судить об этом забытом мире мерками потребителя, убеждённого, что красота эквивалентна способности заместить реальность: мол, чем труднее отличить вымысел от правды, тем ценнее творение. Никакого.
Но есть в этом непостижимом ретро одна черта, из-за которой никто и никогда не сможет отвязаться от него. По крайней мере, до тех пор, пока человечество окончательно не переселится в свои системные блоки, ноутбуки и смартфоны, потеряв всякую связь с реальностью. Эта черта – искренность. Искренность, недоступная суррогатному мировоззрению. Искренность, которую нельзя сымитировать, как нельзя соврать правду, зажечь воду или родиться обратно. Эту искренность можно обнаружить по-разному. Например, в движениях совести. В способности жертвовать собой. Или в нежности. Ведь нежность в современном мире вообще, и в искусстве в частности – это неясный туман, умильные мордочки, романтические обводы, а то и вовсе катастрофически бессильные смайлики или минет в качестве высшей формы доверия. В общем, любой околокультурный мусор, свидетельствующий лишь о том, что нежность утрачена. А ведь она – величайшее достояние прошлого. И потому её редкие проблески в современном изобразительном искусстве приходится превозносить – из опасения потерять.
Нежность прошлого
Нежность прошлого
О прошлом ли светла твоя печаль,
О нежности ль, оставшейся в минувшем…
За ретушь памяти и нежности не жаль,
За сладость грёз – и прошлого не нужно.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Алексей Галушков
Название изображения: «Купание. 1»
Источник изображения
Секрет притягательности этого изображения – в стилизованной нежности. Намеренное искажение цветов, характерное для убогой в техническом отношении, но искренней в отношении чувства, ретуши фотографий прошлого. Неестественно-ядовито расцвечены и розовость ткани, и зелень воды, и даже бледность тел – натянуто-пятниста, выстроена на нарочито грубом контрасте коричневого и белого. Необычайно узкий для современной фотографии фокус: резкостью наделены лишь персонажи, а пейзаж намеренно размыт. Благодаря этому обводы человеческих фигур излишне контрастны, что придаёт им прямо открыточную плоскость. Но все эти стилистические изыски – лишь для того, чтобы подчеркнуть её величество Нежность, рождаемую каждым жестом юных купальщиц. И нежность эта чиста, поскольку стилизация под ручную фотографическую ретушь наделила их непосредственностью, которая блестяще выступила в роли искренности. Нежность прошлого врывается в восприятие зрителя и шепчет безмолвными устами художника: мы молоды, пока живём настоящим.
Танец скорпиона
Было время, когда я думала, что при должном усердии из вас ещё можно вылепить нечто достойное. Но оказывается, вы совершенно безнадёжны.
У членистоногих, древнейших обитателей суши, распространена такая традиция: празднуя только что состоявшееся соитие, самка закусывает своим партнёром. Когда подобное происходит у скорпионов, прежде чем приступить к трапезе, будущая мамаша сначала обездвиживает своего партнёра свойственным ей от природы способом – жалит. И уже затем использует его в качестве праздничного блюда. Как ни отвратительна эта привычка с точки зрения таких одухотворённых существ, как люди, им всё-таки не следует забывать, что сами они родом из тех же глубин. И как вид, они ещё младенцы, по сравнению с возрастом этого не слишком красивого обычая. Получается, что, толком не успев освободиться от хвоста, человек упорно пытается откреститься от инстинкта, которым жил, возможно, всегда.
Инстинкт претит нам, поскольку не так давно (в исторической перспективе), мы подписали общественный договор, согласно которому распределили социальные роли между мужчиной и женщиной. Тот договор подписан кровью и закреплён печатью Бога. Его называют по-разному: скрижалями Моисея, Упанишадами, Каббалой – это не столь важно. Главное, что с этих пор Она – в муках рождает, а Он – в поту и крови добывает. Согласно этому установлению, люди предъявляют права друг на друга, принимая на себя обязанности следовать ему. Так, мужчина, возлагая ладонь на левую грудь женщины, заявляет: «Моё». Так, женщина, принимая мужское семя в лоно своё, отвечает: «Твоё». И разница между этими позициями в том, что мужчина до сих пор обманывает себя, и, судя по всему, обманываться рад. А женщина, намеренно потворствуя удовлетворению мужского самолюбия и страсти, прекрасно отдаёт себе отчёт в том, под чью дудку идёт этот танец. Так, исподволь, она съедает своего спутника, обездвижив его умело сотканными иллюзиями.
Поэтому там, где есть двое, обнаруживается и укол жала. Этот яд изысканно обставлен общественными установлениями, новыми традициями и строгими законами. И мужчина, попадая в эти сети, проводит жизнь, разрываемый разнонаправленными силами, одинаково могущественными и принципиально непримиримыми. Если женщина всем своим существом обращена к домашнему очагу, всё делает во имя его поддержания, и во всём, что её окружает, находит опору и основание своей правоте, то мужчина, порабощённый своей любовью, не перестаёт при этом оставаться нацеленным на внешние достижения. И неважно, к чему он тяготеет: к овладению ли себе подобными, к материальной ли свободе, к творческому экстазу, экстремальным ощущениям или беспечному качанию на ветке – в этом списке не будет семейного очага, ибо мужское начало реализуется не в любви, не в детях и не в доме на земле. Мужское начало есть ритуальный танец вокруг жертвенного костра общественных установлений. А жертвами на том пламени – оттанцевавшие своё отцы семейств, слишком рано покидающие эту жизнь, так и не поняв, что были всего лишь яством на праздничном столе своих спутниц.
Танец скорпиона
Танец скорпиона
Любовный танец – это ритуал,
Одобренный традициями рода,
Чтоб каждый, кто свободу потерял,
Знал: женщина – и есть его свобода.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Шушвалюк
Название изображения: «u n i t a s»
Источник изображения
Отточенная чёткость линий, выверенные цветовые переходы, просчитанные до микрона соотношения пропорций, тщательная проработка каждой детали, едва заметная фактурность фильтра – всё это приближает конечный результат работы фотографа к статусу живописи. И эта безупречная техника картины как нельзя лучше позволила воплотить её художественную идею – от скорпионьих поз с хвостом-жалом, до хищных языков с экстатическим ослеплением, от чешуи татуированной до зонтика коктейльного, от волн песка и мёртвых веток до рубленых краёв и отуманенных засветлений – такой предстала грация любовного танца скорпиона, который способен существовать лишь в силу привычки жалить себя самого, с тем чтобы умирать и снова возрождаться, во веки веков.
Эффект присутствия
“Я есть” означает “меня не было”, “меня могло не быть”, “меня может не быть”, “меня не будет”.
Некоторым художественным изображениям свойственен эффект присутствия. Они способны настолько завладеть воображением зрителя, что его буквально засасывает в картину, он отождествляет себя с изображённым на ней, вживается в увиденное, ощущает себя в обстановке, созданной волей и мастерством художника. Для достижения этого эффекта используются разные приёмы. Их выбор зависит от того, в каком жанре выполнена работа и на какую аудиторию рассчитана. Но часто они используются неосознанно, в силу того, что художник сам погружается в своё творение, сживаясь с ним. А иногда зритель парализуется и картиной, в которой нет никаких видимых зацепок для воображения – просто потому, что изображение попало в резонанс его состоянию, мироощущению, размышлениям, или ужалило уколом ассоциативной памяти. Так или иначе, временами случается, что зрители населяют полотно самими собой, и оттого с такою картиной творится неладное: она уже сама, в свою очередь, словно покидает обрамлённую плоскость статичности и скальпелем внедряется в подкорку. Потом всем уже кажется, что иначе и быть не могло.
Возвращаясь к приёмам, вызывающим эффект присутствия, обратимся к пейзажу – этому вечному и красноречивейшему из жанров изобразительного искусства. Благодаря фотографии пейзажная сокровищница наполнена бесчисленными видами дивных уголков, приятных местечек и уютных видов. Некоторые из них особенно хороши тем, что так и манят оказаться среди всей своей красоты и впитать её в себя, став её частью. Смотришь на них – и слышится шум воды, шелест ветра, крики птиц, ощущаются запахи и отдохновение прохлады. За счёт чего это происходит? Безусловно, тут не обходится без чисто изобразительного мастерства автора, способного заставить словно бы трепетать каждую травинку в олицетворение реальности изображаемого. Но мало этого: художник должен дать зрителю увидеть самого себя, зрителя, на полотне. Как? Да очень просто!
Преподносить пейзаж необходимо лишь в том ракурсе, в котором любой, находись он по ту сторону холста, самолично мог бы любоваться окружающим миром. Таким ярким объединяющим жестом художника может послужить любой предмет из окружающей зрителей реальности, приглашающе помещённый в картину. Тем самым налаживается связь между воображаемым и действительным, и картина заявляет свои права на присутствие в этом мире. Как и наоборот: каждый, полюбовавшийся ею, получает залог своего сопричастия видимым им дивным красотам, наполняясь ощущением полноты своего бытия. Так, сделав элементом пейзажа обычную скамейку, можно одарить зрителя волшебным ощущением личного участия в пейзаже. Удивительно, что и в самой реальности мы не так уж часто получаем это чувство. Лишь в редкие минуты созерцательного оно посещает нас, лаская сознание неизбывным «Я есть! Я живу! Я чувствую!» Присядем же на скамейку.
Эффект присутствия
Эффект присутствия
Великою картиной бытия
Пленится взор, и хочется успеть
За краткий миг земного жития
Себя среди пейзажа разглядеть.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Bobyleva Galina
Название изображения: «Все ещё спокойная Исландия»
Источник изображения
Глубоко символичные элементы картины сложились в гармоничную мозаику сущего. В центре внимания – отточенная фактура низвергающихся вод, оттенённая выразительным зелёным уступом и распыляемая в туман. Облака с голубыми просветами, намекающими на состоявшийся восход, одухотворяют холмы, сплошь покрытые притягательным жёлто-зелёным бархатом. Каменистая отмель увенчана торжествующей полоской спокойной воды. И на волне единственного островка высокой травы, как на ладони, протянутой навстречу прекрасному – недвусмысленным приглашением присесть и впитать в себя это богатство – обычная садовая скамейка. Та самая, на которой мысленно расположился зритель, очарованный необъяснимым эффектом присутствия. Да и надо ли объяснять ещё что-либо, если этим единственным чувством – «Я есть!» – определяется миссия созерцаемого, исчерпываются все дальнейшие рассуждения и постулируется творческий успех автора?