Зеркало, души!
Улавливать своё состояние не так-то просто. Например, человеку не дано посмотреть своими глазами на собственное лицо. Приходится довольствоваться отражением в зеркале, эмпирически верить в то, что отраженный образ соответствует оригиналу.
Харуки Мураками. Хроники Заводной Птицы
Женщины боготворят зеркало, для них оно – окно в мир. Их настроение, мысли, чувства, самоидентификация и мироощущение зависят от того, что видят они в том окне. Поэтому так подолгу они сосредоточены на своём отражении: не просто крутятся или прихорашиваются, но любуются, придирчиво изучают, сосредоточенно вникают, налаживают духовную связь, внемлют ей, настраиваются и общаются, черпают силы и отдают себя самоё; жертвуют временем жизни, но шагу не ступят в действительность, пока зеркало не отпустит. У женщин с зеркалом должно быть полное взаимопонимание, их отношения мистически драматичны, в них – тайна.
Мужчины этого не знают, они этого не понимают, им это женское внимание к отражению чуждо, и потому оно их раздражает. Но всё равно они ощущают мистическую подоплёку таинства, и даже бывают заворожены ею – когда не могут отвести взгляда от женщины, преображающейся на глазах при помощи косметики. Не сознавая причину транса, они относят происходящее на счёт своих чувств к объекту наблюдения и впадают в заблуждение. Многие женщины умеют пользоваться этим, пробуждая к себе мужской интерес. Женщины сморят на себя глазами мужчин, поэтому им важно видеть то же, что видно мужскому взгляду. Себя.
Женское «Я» – красота и любовь, воплощённые в чувствах, в семье, в детях, в мужском восхищении. Всё это и стремится разглядеть в зеркале каждая женщина. А вот мужчины видят в зеркале совсем другое, ибо мужское «Я» – сила и самоутверждение, воплощённые в успехе, свершениях, статусе и женской страсти. Всё это не имеет к внешности особого отношения. Зеркало для мужчин – объект мистификации, чуждый мужской натуре, предмет, которого следует остерегаться, ибо он внедряется в мир препятствием между их личностью и самоидентификацией.
И лишь коварство зеркала объединяет обе противоположности: подойдя к зеркалу, и мужчина, и женщина могут ткнуть туда пальцем и сказать себе «Это – я», и… обмануться. То, что там видно – не ты. Хотя зеркало и пытается всеми силами убедить тебя в обратном. Всмотрись внимательнее и спроси себя: хотел бы я остаться мной, после того как то, что я вижу в зеркале – а это известно совершенно точно – умрёт? Ответ положительный. Тогда что же такое это «Я»? Что мне дорого во мне в качестве меня самого? Ответ прост: самое дорогое – это личность. Именно сохранение личности волнует нас в вопросе о том, есть ли жизнь после смерти. Но – очень ли часто мы сожалеем о том, что не помним, была ли у нас прошлая жизнь? Возможно, влившись в единство мироздания после своей жизни, мы и не вспомним, что мы были нами. Поэтому самое дорогое – не то, что мы видим в зеркале, а то, что есть сейчас, и то, что подвластно памяти. То, что спрашивает себя о себе.
Зеркало, души!
Зеркало, души!
Не спрашивай у зеркала ответ
На свой вопрос «Кто я?»
Лишь только сей предмет
Окажется между тобой
И тем, кого в нём видишь –
Покажется, что разницы и нет.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Вячеслав Кусков
Название изображения: «Про зеркало души»
Источник изображения
Этого не видно сразу, но ведь тут в кадре три персонажа: накрашивающая губы барышня, наблюдающий за её действиями юноша и фотограф, чья левая рука бесцеремонно придаёт необходимый угол зеркалу, зажатому у барышни в руке. Точно так же и любое зеркало вмешивается в наше сознание, стоит лишь посмотреть на своё отражение. Химеры и призраки, населяющие зазеркалье, способны смешиваться с реальностью, служа факирам и порождая чудовищ. Пересадка женского рта на мужское лицо – как раз и есть такой жутковатый трюк, на который они способны. Это мгновение назначено юной паре наблюдательным фотографом, что не скрывается, и оттого выглядит забавно. Но часто ли в своей жизни мы не замечаем присутствия подобного режиссёра, жонглирующего нашим восприятием действительности?
Опиум для толпы
Нет ничего отвратительнее большинства.
Иоганн Вольфганг Гёте
Миллионы мух не могут ошибаться.
Станислав Ежи Лец
Есть в публичном отправлении религиозного культа нечто постыдное, сходное с раздеванием на людях. А может, даже и срамное: ведь тело-то у всех одинаковое, а вот душа – потёмки. И обнажать перед посторонними такое интимное дело, как обращение к высшим силам с молитвою, мистическое общение своей сущности с мирозданием – значит сфальшивить перед самим собой, ибо нельзя сосредоточиться на вечном, зная, что на тебя смотрят. Всё равно, в той или иной степени будешь контролировать, как выглядишь, каким предстаёшь в глазах окружающих, взвешивать, что подумают о тебе да как оценят. А эти чувства суть мирская суета, поза, для освобождения от которой молитва и предназначена. Но почему же тогда строят храмы, называя их домом божьим, зачем собираются толпою и проповедуют публично, песнопения возносят хором и совершают обряды разные, а то и сливаются в экстазе веры со слезами и припадками? А зачем правители принародно молятся, возведя очи горе, а то и лобызая символические изображения? Неужто они и вправду в эту минуту обращаются мыслями к Богу – кто поверит в это?
Конечно же, общественные религиозные культы нужны совсем не для духовного просветления. Когда люди собираются группой, часто не зная друг друга, но во имя общей цели, причём, неважно, какой, с ними всегда – всегда! – происходит нечто очень нехорошее. Это нечто снимает стеснение, поэтому на нудистском пляже не стыдно. Это нечто даёт чувство локтя, поэтому шагать строем – весело. Это нечто лишает разума, поэтому футбольные болельщики звереют. Это нечто устраняет чувство опасности, поэтому совершаются революции. Это нечто замещает сознание, поэтому бросаются в штыковую атаку с бессмысленным лозунгом на устах. Это нечто подсказывает, что делать и как жить, минуя головной мозг, поэтому публичная молитва никого не смущает. Имя этому – потеря индивидуальности.
Личность любого человека наделена податливой аморфностью, которая структурируется посредством внешнего воздействия. Наследственностью, средой и воспитанием такое воздействие не исчерпывается, а лишь настраивается. И чем дальше – тем сильнее на структуре личности сказывается жизненный опыт, воля, информация и образ жизни. Но есть и деструктивное влияние, возвращающее личность к аморфному состоянию – это стресс, болезни, химические вещества и другие люди. Да, именно люди, общество, социум в сегодняшнем их состоянии стали факторами деиндивидуализации. Время духовного единства ученика с Учителем, если и было когда-то, сейчас ушло. Теперь наступило время манипуляций, когда целью каждого оказалась возможность влиять на других. Но с каждым шагом в этом направлении любой человек парадоксально оказывается всё больше вовлечён в зависимость от других манипуляторов.
Эта зависимость формируется культивацией псевдоценностей массового сознания, насаждением потребительской психологии, публичным отправлением религиозных культов. На краже индивидуальности у большинства построен фундамент общества, государства, цивилизации. Культ потребления, мировые религии, информационные шоу – всего лишь очередные формы рабства, на котором всегда строилась пирамида человеческого существования. Так уж получилось: иной формы жизни, кроме паритета поводыря и паствы, лидера и нации, царя и народа, элиты и быдла – называйте, как угодно – пока ещё не придумано. И разговоры о равенстве возможностей так и останутся сказкой до тех пор, пока не будет равенства по рождению. Но до тех пор, пока не сформируется новая форма общественного взаимодействия, этого не случится. А сформируется ли она когда-нибудь вообще – весьма сомнительно. Так что без опиума для толпы в обозримом будущем не обойтись.
Опиум для толпы
Опиум для толпы
О зов толпы, о чувство стада!
Как сопричастностью тебе
Душа обманываться рада,
Рабой покорена судьбе!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ольга Валевская
Название изображения: «ля илляха иляллах, или народы ислама»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
Эта фотография сотни здоровых состоявшихся мужчин сделана в центре Москвы в период религиозного праздника. Для этих мест немного непривычно, но потому и показательно: каждому прохожему, кто видел эту толпу со стороны, было жутковато, даже несмотря на то, что большинство её участников настроено дружелюбно. А страх этот вызван тем, что такая масса лишена индивидуальности – в силу того, что объединена религиозным чувством. И каждый, кто в толпе – не ощущает себя собой, ибо опоён опиумом единения. И каждый – слеп, не видя, куда движется, и зачем. Как, впрочем, и каждый из нас – в разной степени, но – каждый. Вот почему художнику не следует вливаться, вступать и присоединяться. Если он хочет увидеть хоть что-то – смотреть нужно со стороны. Хотя бы для того, чтобы было, что выражать.
Покой и спокойствие
Покой нам только снится…
Александр Блок. На поле Куликовом.
На смертном одре:
«…А пить-то и не хочется…»
(из анекдота)
Жизнь даёт не так много поводов задуматься о том, зачем она нужна. А если и даёт, то поводы эти, как правило, печальны. Осознавая, что возможности узнать, чего же мы хотим на самом деле, скупы и безотрадны, многие воздевают руки к небесам и с пафосом требуют оставить себя в покое. Что значит – не перегружать излишними печалями, заботами, трудами и ответственностью. Они жаждут уединения, но не одиночества. Стремятся к тишине, но не безмолвию. Ищут глубины, но не бездны. Хотят определённости, но не безысходности. А чтобы получить всё это, необходимо понять, как этого достичь. Но понимание возможно лишь в покое, а не в движении. И потому стремление к тихой гавани, изолированной от житейской суеты, создаёт иллюзию того, что разрешение всех вопросов таится за стенкой, в соседней комнате, и надо лишь войти туда и взять себе то, что там лежит. В минуту, когда такие беспредметные мечтания вдруг реализуются, человек переступает порог заветной комнаты и, получая долгожданный покой, сталкивается с тем, чего меньше всего ожидал: со всепоглощающей внутренней пустотой. Столь плотной и осязаемой, что она парализует волю ко всякой мысли и действию. В страхе человек захлопывает дверь, спешно погружается в дела и предпочитает уже больше никогда не возвращаться мыслями к этому страшному месту.
Всё это происходит потому, что никто не делает различия между формой, в которой выражено стремление к самосознанию, и содержанием этого стремления. Воззвание к небесам и к окружающим «Оставьте меня в покое!» поражает своей буквальностью, не оставляя возможности почувствовать, что между покоем и спокойствием пролегает пропасть, преодоление которой и есть одна из жизненных задач любого человека. Ведь покой – всего лишь претензия к внешним обстоятельствам, повлиять на которые подчас невозможно. А спокойствие – способность ясно мыслить и чувствовать вопреки любым обстоятельствам. Вот именно этой способности и не хватает каждому, кто требует оставить себя в покое. Выбитые из колеи борьбой за навязанные извне цели, люди обнаруживают себя потерянными в собственной пустоте, и с этих пор предпочитают забытьё размышлению, иллюзию – пониманию, а покой – спокойствию.
Покой и спокойствие
Покой и спокойствие
Мечтой о покое над гладью морскою
Любой усыплён, как спокойной волною.
Нам снится спокойствие, словно с покоем
Спокойствие быть перестанет мечтою.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Дубовцев
Название изображения: «*»
Источник изображения
Не стоит забывать, что мечта о покое порождается стремлением бежать от беспокойства. Но в действительности противовесом беспокойству всегда было спокойствие, а не покой. Тем, кто этого не понимает, грозит жестокое разочарование. Можно всю жизнь положить на то, чтобы однажды оказаться в шезлонге на берегу собственного острова, с тем, чтобы провожать закат с коктейлем в руке. Но когда такой момент настанет, будет очень обидно поперхнуться приторной жижей от внезапного осознания: всё, чем пожертвовано ради этого момента, и было твоей настоящей жизнью. А эта парная благодать вокруг – всего лишь картинка из маминого журнала, когда-то случайно запавшая в память и отравившая собой всю эту бесполезную и теперь уже никому не нужную жизнь.
Спуститься на землю
Каждый убивает то, что любит, как сказал один поэт, сидевший в тюрьме. В этом есть некий элемент наказания.
Энтони Берджесс. Заводной апельсин.
Каждому художнику – в самом широком смысле, творцу – постоянно приходится противостоять давлению реальности, устами окружающих призывающей его перестать витать в облаках и спуститься, наконец, на землю. Это нелегко, это требует постоянного напряжения сил, приносит страдания. Ежедневно приходится делать выбор между творческим и житейским. И трагедия в том, что, каков бы ни был сделан выбор, он обращается против того, чему было отдано предпочтение. Посвящая себя земному, художник страдает от того, что вынужден тратить силы на что-то иное, кроме созидания. И это иное мгновенно обретает в его глазах черты бренной суетности, бесполезной и ненавистной. И даже самые прекрасные проявления бытия, вплоть до любви, красоты и радостей земных, видятся ему сквозь поволоку греховности, затуманены сознанием никчемности и невозможности творить. Подсознательно он понимает, что несправедлив к реальности, близким и самому себе, но ничего не может с собой поделать: клеймом избранности на нём – печать творца. Напротив, отдаваясь во власть творческого экстаза, не замечая ничего вокруг и отрешаясь от всего земного, художник осознаёт, что расплачиваться за полёт фантазии ему приходится не только бытовыми неудобствами и отчуждением от реальности, но зачастую и ответственностью за страдания близких. Созидательный процесс неминуемо оказывается отравлен чувством вины.
Этой непрекращающейся борьбы многие не выдерживают и останавливают свой выбор на чём-то определённом: или земля, или небо. Им кажется, что этот поступок освободит их от ежедневной муки. Но это лишь иллюзия. Она порождена мифом о том, что истинный талант должен быть одинок и экстравагантен. А это не так. Возлагая себя на алтарь творчества, художник умирает от одиночества или от голода; отдаваясь же без остатка земному, спивается или пускает пулю в лоб, раздавленный бессмысленностью бытия. Художнику не дано жить «нормальной» жизнью, и кардинального решения этой проблемы не существует: творческую жилку никогда не ампутировать, словно аппендицит. Раз уж Бог поцеловал тебя в темечко, единственной мудростью будет как можно скорее осознать, в какую тупиковую ситуацию Он тебя поставил, и приготовиться к бесконечной борьбе за право жить и за право творить.
Секрет этой патовой ситуации в том, что если бы она имела разрешение, то выход, однажды кем-то найденный, давным-давно использовался бы всеми. Но смысл самой безвыходности в том и состоит, что именно противоречие между земным и возвышенным, и порождённое этим противоречием напряжение – и есть вечный двигатель творческой энергии. Если бы выход был, то не было бы ни великих творцов, ни их гениальных творений.
Но вот беда: великих-то – один на тысячу. За что же мучаются остальные? А вот за что. В их мучении скрыт ещё больший смысл, чем в страдании гениев. И смысл этот – в праве стать гениальным. Ведь этого права лишено большинство людей. И тому, у кого оно есть, приходится нелегко, каким бы талантливым он ни был. Ведь даже величайшие художники живут сомнением, они никогда не поверят в свою гениальность, ибо им этого не дано. А если это происходит, то художник в них умирает. Возможно, это и есть единственный выход из безвыходного положения, но это – та же пуля.
Творческая одарённость проявляется с детства. Романтически настроенные педагоги и психологи даже полагают, что все дети от рождения талантливы, и только жизненные обстоятельства заглушают в большинстве из них дух созидания. В роли жизненных обстоятельств обычно выступают родители, подсознательно стараясь оберечь своё чадо от неизбежной боли, в которой проводят свои дни творческие люди. Видя в ребёнке проявления неординарного мышления, они убеждают себя, что в доме появился маленький негодяй. И бьют его по рукам, чтоб был «как все». И отсекают крылья.
Спуститься на землю
Спуститься на землю
Юдоль земную, нежное дитя,
Не одолеть, коль крылья у тебя.
Лишь тем, кто ползает, не нужно падать:
Отрежем крылья, боль предвосхитя.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Наталья Токарева
Название изображения: «teper ti smozhesch nosit krasiwie platja»
Источник изображения
Натуралистичность травмы на белом фоне здесь неслучайна. Контраст меж нежностью ребёнка и кровью отрезанного крыла подчёркивается намеренно: это только нам, огрубевшим душою взрослым, кажется, что ничего такого уж страшного с нашими детьми не происходит, просто мы учим их выживать. Но, подавляя в них творческое начало, огораживая их от необходимости самостоятельно мыслить, давя на них своей волей и авторитетом, мы просто отрезаем им крылья – растим в них раба, потребителя хлеба и зрелищ, который будет обречён прожить свою жизнь именно так, как мы не хотели бы прожить свою.