Волосы Вероники
Премного вам благодарен за то, что вашими заботами и я смог причислиться к лику святых.
Акутагава Рюноскэ. Святой
Примерно пять тысяч лет назад египетская царица Вероника пожертвовала свои прекрасные волосы Афродите в благодарность за счастливое возвращение мужа из военного похода. Но великая жертва исчезла из храма в тот же день. И, то ли они действительно так понравились богине, поскольку не было волос пышнее и краше во всём Египте, то ли жрец, призванный царём к ответу, так ловко выкрутился, что все ему поверили, но волосы Вероники в ту же ночь были обнаружены на небосклоне, между Волопасом, Девой, Львом и Большой Медведицей. Их и теперь можно разглядеть там безлунными апрельскими ночами – лёгкий шлейф их пяти-шести десятков незаметных крохотных звёздочек, затерянных среди ярких и узнаваемых соседей.
Всё это произошло потому, что любящая женщина отдала самое дорогое, что у неё было, исполнив обещание, данное в молитве о возвращении любимого. С тех пор за волосами закрепилась особая культурная роль. Монахов постригают, солдатам забривают лбы, лишая их волос, а с ними – самости. Индейцы с испанцами скальпировали друг друга, чтобы утвердиться в победе. Молодёжь последние полвека протестует, отращивая гривы. А женщины – они всегда и везде встряхивают копною как достоянием, ловя мужские взгляды. Если, конечно, есть, чем встряхивать – остриженная накоротко и уж, тем более, лысая женщина пикантно провоцирует лишь гомосексуальность, но не несёт в себе достоинства. Ведь случись необходимость жертвовать – крыть будет нечем.
Но вода меняет всё. Стоит волосам намокнуть, как голая правда застит глаза наблюдателю: где то роскошество, что так пленяло взоры и волновало плоть? И женщина немедленно испытывает потребность лихо крутануть головой, чтобы не только восстановить равновесие с минувшею секундой, но и взять аванс у грядущих минут неизбежного и не слишком эстетичного обсыхания и расчёсывания. И в этот момент она поистине прекрасна. Она точно знает об этом, поскольку именно это мгновение не просто воспето фотографами – оно стало культурным штампом, чуть ли не кичем. Наподобие той разнесчастной пальмочки на лазурном бережку, растасканной на цитаты по буклетам турагентств. И, тем не менее, никто не станет задумываться над схематичностью своих движений в такой момент. Никто не постесняется поймать его объективом фотокамеры, если сможет. И, конечно же, никто не посмеет отрицать сочную выразительность запечатлённого результата, ибо по интенсивности своей она сродни эстетическому оргазму.
Волосы Вероники
Волосы Вероники
Волосы Вероники размётаны ореолом:
Взгляд красотой пленяя, её коронует вода.
Но юность её не вечна, Вероники не станет скоро.
А жертва её созвездием останется навсегда.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Вадим Овчинников
Название изображения: «Тропикана»
Источник изображения
Волосы Вероники вознесены к звёздам не потому, что были прекрасны. Имя Вероники мы знаем не потому, что его носила царица. С вечностью их сдружила сама Вероника – не совершенством тела и не титулованным положением, а красотой поступка. Волосы стали её языком в разговоре с небом. Подспудно об этом известно каждому, ибо история стала мифом. Но не всякий осознаёт, что из-за этого пышные женские волосы теперь сочтены достойными восхищения. И потому принимает формы кокетства, вдохновлённые мифом, за личное открытие. Вода сконцентрирует силу этого впечатления, отяжеляя волосы. Движение придаёт ему форму. Искусство фотографии дарует мгновение наивысшей концентрации зрителю. Гармония торжествует. Вероника вздыхает свободно.
Фото жизни
– Одно из двух, – прошелестел он, – или пациент жив, или
он умер. Если он жив – он останется жив или он не останется
жив. Если он мёртв – его можно оживить или нельзя оживить.
Алексей Толстой. Золотой ключик, или приключения Буратино
Маниакальное пристрастие к фотографированию в турпоездке – всего лишь частное, но весьма показательное проявление симптоматичного обезвоживания личности. Страсть к запечатлеванию во что бы то ни стало, любой ценой, предметов и событий, свидетелями которых ты стал, имеет те же сакральные корни, что и стремление нацарапать своё имя, или даже просто мистическое трёхбуквенное заклинание, на каком-нибудь древнем камне. Оно объясняется непреодолимой тягой убедить себя и других в том, что «я есмь». Ибо дышать, бояться и хотеть для этого – недостаточно. Важно засвидетельствовать тот факт, что всё действительно происходило. Началось это, конечно же, не сегодня: ещё троглодиты малевали на стенах пещер охрой; быть может, тут и родилось искусство. Но вот почему в одном случае примитивное малеванье развилось в живопись, в других же – всего лишь свелось к заборной росписи и дурманящему клацанью фотографическим затвором?
Тут срабатывает эффект замещения реальности её изображением. В лёгких случаях это проявляется в том, что положенные им впечатления от своего путешествия несчастные туристы получают не в момент попирания сандалией путешественника древних каменьев, а в час просмотра отснятых материалов. То есть, хоть и с отсрочкой по времени, но рано или поздно они всё-таки понимают, что действительно были там, но просто не успели заметить этого, поскольку были заняты фотографированием. Доходит до смешного: самые яркие детали путешествия открываются этим горе-фотографам лишь из собственных фотоальбомов. Но смех этот горек. Ибо прогресс не стоит на месте, и теперь мы имеем дело с куда более серьёзными процессами массового выпадения из реальности – благодаря телевидению.
Заметьте, о чём сегодня говорят между собою люди. О полученных от жизни впечатлениях и опыте? Об увиденных красотах земли? О постигнутых тайнах, прочитанных книгах, достигнутых результатах? Нет, увы, нет. Всё чаще их речи, обращённые к другому, не имеют никакого содержания, ибо посвящены одному, и только одному предмету. Каждый из них рассказывает друг другу о том, что кому показали по телевизору. И чем серьёзнее затрагиваемая тема, тем чаще источником информации, предметом обсуждения и результатом разговора оказывается увиденное по ящику. И это – уже страшно. Поскольку приводит к онемению жизненной жилки. Рецепторы реальности отмирают за ненадобностью. И вот уже никого не удивляют довольно дикие с точки зрения здравого смысла случаи. Когда, например, миллионному городу, задыхающемуся в дыму от горящих вокруг лесов, сообщают по ящику, будто все пожары потушены, и все начинают считать, что так оно и есть. Причём, Джанни Родари отдыхает, поскольку в стране Лжецов, куда попал Джельсомино, все претворялись, а тут никто особо и не сомневается: настоящая реальность в ящике, всё остальное – сон.
Фото жизни
Фото жизни
Когда отснятый материал
Задел вас за живое,
Взгляните под ноги, друзья
Не вправду ли такое?
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Kraen
Название изображения: «***»
Источник изображения
На этой фотоработе, при всей её карикатурности, остроумно и точно уловлено это состояние анемии сознания, обезвоживания личности. Люди сделали дело, добились цели – получили желаемые фотографии. А какой ценой – не важно, совершенно неважно. И если из ящика им скажут, что жизнь налаживается, что страна поднялась с колен, что пожары потушены, коррупция побеждена, а проголосовать надо вот за эту жирную морду, которая потом не даст убрать из того же ящика пивную рекламу, потому что пиво скорее полезно, чем вредно – они поверят и сделают, как им скажут, потому что их настоящая жизнь это не жизнь, а фото жизни. А то, что за рамками этой фотографии – это уже не про них. Но что же делать, чтобы вернуться? Может, попробовать не брать с собою фотоаппарата?
Тонкое чувство
Где тонко, там и рвётся.
Народная примета
Удивительны дела и помыслы твои, человек. Особенно, с учётом того, что Господни пути – неисповедимы. Сладостны мечты твои, человече, планы тебя окрыляют; воплощение же их – удручает. Когда же ты счастлив – приближаясь к цели или достигая её? Поначалу кажется, что к целям своим стремишься ты, видя в их достижении счастье. На деле же выходит, что счастлив ты был, только пока была у тебя цель, пока было, чего ради барахтаться. А как только цель переселилась из будущего в прошлое – вот и некуда идти тебе больше, и желать тебе нечего. Обращаешь ты взор свой назад, на дела свои, человече, и обращаешься соляным столбом, холмиком с камушком, ибо незачем тебе больше небо коптить.
Кто заметил такое в себе или в других – ищут иного оправдания сердцебиению своему. В тонком чувстве любви себя ищут. Любовь-то – она ведь чем хороша? Многоликостью форм, бесконечностью сочетаний, сладостью мук. Любовь-песня. Любовь-жертвенность. Любовь-защита. Любовь-милосердие. Любовь-страсть. Любовь во имя. Любовь вопреки. Любовь от сердца. Любовь от разума. Любовь тела. Любовь духа. К солнцу любовь. К жизни. К ребёнку. К дереву. К реке. К творчеству. К созиданию. К мужчине. К женщине. К родителям. К Богу. К земле. К морю. К тебе. Ко мне… К себе любви только вот не бывает. Потому что любовь – она всегда наружу лучится, и греет душу только своим отражением. Если же внутрь её направить – сожжёт, только и всего.
Кто этого не знает, тому любовь непонятной кажется, и опасной. «Тонкое чувство», – говорят они. Не понимают. Не разбираются. Боятся его и сторонятся. Тонкое чувство любовь – потому что несъедобно. Нельзя его в рот положить, пережевать, проглотить и насытиться. А если человеку сызмальства в башку вдолбили, что он только жрать рождён – так любовь ему не по зубам окажется, подавится он ею, искалечится. А кому ж умирать непонятно за что захочется? Вот и живут такие долго-долго, сердце своё от растраты оберегают, и всё ждут, что придёт к ним однажды любовь, и накормит их досыта счастьем. И ничего с них за то не потребует. Тонкое чувство.
Тонкое чувство
Тонкое чувство
Любви ценней её предвосхищенье
Любому, кто надеждою томим:
Не оставляй же нас, прекрасное томленье,
Мы счастливы страданием своим!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Anna_Cladonia
Название изображения: «***»
Источник изображения
Любовь живёт в сердце, а в мир выглядывает через глаза. Если любовь раздеть, ей не стыдно – она от этого только краше делается. Потому что глаза остаются теми же, что и были, не на них одежда была. А вот в иные глаза и при одетом теле смотреть неловко – наглые, жадные, бесстыжие, продажные глаза бывают; колкие, злые, властные бывают глаза; едкие, больные, мёртвые глаза бывают. У шлюх, у политиков, подлецов да стяжателей тоже глаза ведь есть. Только ничего из них не выглядывает. Потому что не глаза то, а просто глазные яблоки, стекловидные тела да роговицы с хрусталиками. И безоружны те яблоки перед страшною тайной тонкого чувства. А потому и рвётся у них всё, что тонко: горечь ненужных побед обессмысливает им прожитое – безвозвратно.
Обводы половодья
Разумеется, людям свойственно ожидать награды за труды свои и за муки, и в общем-то это справедливо, но есть исключения: не бывает и не может быть награды за муку творческую. Мука эта сама заключает в себе награду.
Аркадий и Борис Стругацкие. Хромая судьба
Художественная ценность произведения искусства – величина изменчивая и субъективная, имеет массу точек приложения и влечёт за собой настолько противоречивые выводы, что оказывается не в состоянии оформиться в законченную концепцию. Поэтому попытки описать рецептуру художественного оказываются предвзяты и неприменимы практически. На пути художника, пытающегося разобраться в том, как осчастливить мир продуктами своего творчества, всегда встают уничтожающие вопросы практического порядка. Например. Что побуждает меня к творчеству? Каково моё отношение к материальной оценке моего труда? Что для меня мерило успеха? Что мне важнее – признание при жизни или посмертная слава? И так далее. Причём, большинство этих вопросов не имеют к творчеству прямого отношения. Зато непосредственно касаются общефилософской и житейской позиции человека. Но ответы на них, увы, строятся по принципу случайных совпадений.
Мы часто принимаем определённую позицию по отношению к неразрешимым вопросам просто потому, что так решили. Решаем, верить в Бога или в то, что его нет; в жизнь после смерти или в биологическую завершённость интеллекта; что счастье зависит от материального либо от духовного; что нужно жениться, чтоб было, кому подать стакан и вынести судно, или что следует поступить на госслужбу, потому что возможность урвать кажется превыше мук совести. Но все эти решения – не более чем попадание пальцем в небо, поскольку не следуют из практического опыта. А опыта такого нет и не может быть. Кажущаяся целесообразность подобных решений оправдывается практическими действиями, которые из них вытекают. Так что, по сути, художник оказывается в замкнутом круге, из которого нет выхода. Он словно скользит вдоль берегов бесконечной реки, петляет вместе с её течением неподалёку от знакомых ориентиров, но выйти не берег не может, ибо всякий раз оказывается отделён от цели обманчивыми изгибами русла.
То есть, в общем-то, всякому хотелось бы создавать шедевры по велению сердца, получать за это всеобщее признание и достойное материальное вознаграждение, при этом потакать своим капризам и пестовать свои заблуждения. Но суровая реальность сплошь и рядом запруживает творческую реку коварными порогами, о которые вдребезги разбиваются пустые мечты. На смену мечтам приходят озлобление и агрессия, а вслед за ними – тоска и наркотическое забытьё. Многие ошибочно полагают, что секрет творческого успеха строится на том, чтобы у собственных ягодиц хватило прочности преодолеть пороги и размести запруды, прорыть себе личное русло в вулканических шлаках повседневности, а затем утвердиться на вершине Олимпа и диктовать оттуда миру свои условия. На практике, однако же, никаких ягодиц для этого испытания не хватает. А если кому-то и удаётся проследовать указанным маршрутом, то на подступах к Олимпу вдруг выясняется: кожа огрубела настолько, что потеряла чувствительность к тонким движениям эфира. Поэтому у его подножья и топчутся угрюмые функционеры да администраторы с железными задами, растерявшие в борьбе за право быть первыми свою творческую потенцию.
Что же тогда делать тонким творческим натурам? Возможно, перед порогами и запрудами стоит оглянуться вокруг: а не затопила ли запруженная вода окружающее пространство? Быть может, проплыть через затопленный лес обводами половодья окажется куда интереснее и продуктивнее, чем рвать напрямую? Иными словами, у каждого события в жизни художника имеется определённый контекст, уловить который можно только при одном условии: если не принимать происходящее с тобой слишком буквально.
Обводы половодья
Обводы половодья
Разлито время половодьем по лесу бытия.
Мгновения здесь бесконечны, как ты и я.
Над головою – отраженье того, что мы
Не разглядели в пурге событий былой зимы.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Шушвалюк
Название изображения: «Письмо»
Источник изображения
Любому художнику хочется, чтобы его картины продавались на Кристис и Сотбис за миллионы или украшали Лувр и приёмные президентов. Каждый писатель мечтает быть обласканным вниманием букеровских и нобелевских комитетов с воспоследующими тиражами и премиями. Все музыканты жаждут собирать рыдающие от восторга стадионы, не пренебрегая соответствующими сборами от билетов. Не говоря уже о режиссёрах, танцорах, актёрах, дизайнерах, архитекторах, стилистах, композиторах и политиках. Но торговать своей душой ради этого готовы разве только последние в данном списке (ведь политика – весьма творческое занятие). Причиной тому – всеобщая твёрдая уверенность в том, что общественное признание суть эквивалент художественной ценности содеянного. Но думать так – значить копать канавы своей филейною частью. Оставьте это политикам. Остановитесь и оглянитесь вокруг: если перед вами запруда, значит вы – посреди половодья.
Кремль – маленький!
– Да ведь он голый!
(замечание глупого мальчика)
Ганс Христиан Андерсен.
Новое платье короля
– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви
Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания Матиасом Рустом. Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.
Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».
Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.
Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.
Кремль – маленький!
Кремль – маленький!
Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Сергей Семёнов
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Источник изображения
Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.