Геронтический мир
Детское «мы – вместе» и стариковское «мы – пока вместе» музыкально окрашены, в них слышны зов и призывание, плясовая и полонез. У взрослых другая музыка: лирика и марши.
В.В. Костецкий. Как возможно обаяние старости
Ясно, как апельсин: старики никогда не были детьми.
Рэй Брэдбери. Вино из одуванчиков
Каких-то сто лет назад никто в Европе и понятия не имел о том, что такое детство. Дети воспринимались в качестве недоразвитых взрослых, которых необходимо как можно скорее выдрессировать для включения в социум. А все их отличия от уже развившихся взрослых считались пороком, временным недостатком, болезнью, которые следует преодолеть. Поэтому детей били, насиловали, продавали, уничтожали изнурительной работой, и никто не горевал из-за смерти младенца – не только потому, что младенцы мёрли как мухи, но и потому что пользы от них, как от душевнобольных, неполноценных, уродов – обуза, да и только. Открытием мира детства современная цивилизация обязана благородному Жан-Жаку Руссо, указавшему современникам на удивительную для того времени, и совершенно очевидную для дня сегодняшнего штуку: оказывается, ребёнок устроен не так, как взрослый. Он иначе дышит, видит, чувствует, мыслит. В явлениях и предметах окружающего мира он воспринимает нечто иное, совсем но то, что взрослый. Воспринимает, осознаёт, делает выводы и действует – по иным, чуждым взрослому человеку принципам и мотивам.
Всё это удивительно по двум причинам. Во-первых: каким образом все наши предки, неисчислимая громада поколений, за крохотным исключением последнего века, не замечала столь очевидного факта? А во-вторых, почему никто из взрослых, независимо от того, осведомлён ли он об особости детства или нет, не в состоянии взглянуть на мир глазами ребёнка – и это несмотря на то, что каждый из нас имеет личный исчерпывающий опыт такого восприятия? Это удивительно, ибо необъяснимо. Но есть в мире вещи ещё более занимательные. Если с детством все более-менее разобрались, то со старостью – отнюдь. И вряд ли это случится скоро. Просто потому, что никто не имеет представления о том, чем дышит старик, пока не состарится сам. А состарившись, утратит навык восприятия мира, свойственный взрослому. Вот почему испокон веку и до сих пор старость воспринимается всего лишь увядшей зрелостью, но никак не самодостаточным миром, третьей ипостасью жизненного пути, равноценной детству и зрелости. Точно так же как наши предки не ведали детства, мы сами до сих пор не знаем старости. И старость, этот великий и замкнутый геронтический мир, ещё только предстоит открыть и постичь, если нам дорого самопознание и осмысление своего существования.
А пока что старость для нашего мира – великая тайна. Её очарование неведомо, самодостаточность загадочна и просветление непостижимо. Никто не в состоянии объяснить её магического излучения, одолеть её дряхлую силу и объять её необъятную мудрость. Старость стоит перед лицом смерти, прислушиваясь к себе, на мир же оглядываясь через плечо, ибо мир для неё – воспоминания, а не реальность. И мы, не являющиеся пока стариками, склонны наделять старость чертами детства, всего лишь за неимением точных ассоциаций. Не в силах объяснить поступков и слов стариков, мы снисходительно пожимаем плечами и ставим диагноз: впал в детство. И время, слепой поводырь, ускользает из нашего сознания в этот момент, неподвластное меркам мирской суеты, которую мы привыкли принимать за настоящую жизнь. И нам начинает казаться, что наше суждение – истина, и эта беспочвенная убеждённость в своей правоте обезоруживает нас перед внезапностью собственной старости и отнимает способность осознавать прожитое. И мы боимся её, эту непонятную чуждую старость, и всю свою жизнь сторонимся её, молодимся, бодримся, обманываемся, не ведая мира, на пороге которого топчемся так бестолково, не в силах вырвать себя самих у себя для себя же.
Геронтический мир
Геронтический мир
Украдкой старик на качели присел
И светлой улыбкой лучится:
Он взглядом невидящим время презрел
Затем, чтобы снова родиться.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ольга Безымянная
Название изображения: «Назад в будущее»
Источник изображения
Герой этой картины светел и одухотворён: фотограф уловил его возвышенное излучение, которое теперь, благодаря профессиональной удаче, каждому видно невооружённым глазом. Не будь меж нами этих непонятых существ, этого умиротворяющего буфера жизни – зрелость ослепла бы перед лицом неминуемой смерти, которая в отсутствие старости всегда была бы за дверью. Ослепла бы и обессилела, не удержалась бы на поверхности жизни, иссякла бы вакуумом духа. Но пока старики украдкой присаживаются на карусели, кормят голубей, балуют внуков, да просто греются на солнышке, молчаливо провожая нас, пробегающих мимо, слезящимся взглядом, пока они есть – на внутренней поверхности сознания каждого из нас отпечатывается та великая мощь утешения, что примиряет с неизбежным и наделяет навыком преодоления страданий.
Лишнее золото
Унылая пора! Очей очарованье!
Пушкин А.С.
Денег много не бывает.
Перед смертью не надышишься.
Народные наблюдения
Чтобы родилась яблоня, яблоко должно сгнить. Чтобы воспитать ребёнка, приходится жертвовать собой. Буйство осенних красок – красота умирания листьев во имя грядущего возрождения весной. Это лишнее золото, от которого необходимо освободиться и затем обратить его в прах – ради новой жизни. Каждую осень повторяется то же: деревья торжественны, отрешены, на краткий миг своей жизни убраны в золото и влекут, влекут к себе неизъяснимо. Чем же?
Быть может, тайною преображенья. Или осязаемым свидетельством конечности лета и неизбежности грядущей зимы. Ощущением жизни – здесь и сейчас. Реальностью смерти. Светлою печалью среди мимолётной красоты. Возможностью осмыслить прожитое, переложить цикличность природы на своё существование. Примерить старость на себя. Надышаться последним теплом перед стужею. Налюбоваться редким, хоть и периодическим, явлением. Услышать запах увядания. Проститься с клином перелётных птиц. Настроиться на ритм холодной неизбежности… Да, мало ли ещё причин и объяснений? Наверно, каждому есть, что добавить к этому списку. И, тем не менее, во всех этих ощущениях звучит отчётливо уловимая нота времени и своего места в нём. Художник, работающий с осенним пейзажем, зритель, любующийся его творением, случайный прохожий, запечатлённый художником на этом полотне – их привела сюда жажда удостовериться в конечности сущего и себя в нём.
Всё, что вокруг, все, кто вокруг нас, да и сами мы здесь – всё это лишнее, случайное, красивое и временное. Умопомрачительный аккорд одиночества – внятный и неизбежный – вот что нам осень. Всё золото мира, весь карнавал его красок, вся бесконечность мыслей и чувств – в одном озолочённом дереве, в одиноком гусином крике, в хрустком морозном выдохе, в блеске случайного луча, в единственной холодной капле надвигающегося дождя, в мгновении, что так прекрасно и так печально. Так пусть же ярче горит всё лишнее во мне и вокруг меня – с этой мыслью мы застываем, окружённые лишним золотом мира, одинокие и онемевшие в порыве чувств, небрекаемых в слова.
Лишнее золото
Лишнее золото
Как золота огнём сжигает осень
Богатства летние – так мы обречены
Однажды всё, чем живы были, бросить
Во имя жизни на алтарь чужой весны.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Вавилов
Название изображения: «В золото плёсской осени»
Источник изображения
Оранжевость золота, крик солнца, густота листвы на этой картине чрезмерны, сверхактивны, ослепляющи. Это буйство опрокидывает требования эстетики, но ни в коем случае не нарушает гармонии жизни, ибо правда этой жизни в том, что когда она заканчивается, то это происходит торжественно. Лишнее золото – это прекрасный прощальный вальс для того, кто уже разглядел унылую чёрно-серую ворону в конце своего жизненного пути.
В пределах тела
В этом мире всё наперёд прощено и, стало быть, всё цинично дозволено.
Милан Кундера. Невыносимая лёгкость бытия
Бессмертную душу нельзя продавать или закладывать, проигрывать или сулить, обменивать или уступать. Какой бы чёрной она ни была. А бренное тело – приходится. Каким бы прекрасным оно ни казалось. Этим занимаются все живущие на земле, дабы поддержать то, в чём держится душа. Но до тех пор, пока материальное благополучие обеспечивается материальными усилиями живущего, в его существовании – гармония и равновесие. Кто-то отсиживает на работе положенные часы, обменивая своё рабочее время на оклад. Кто-то вырабатывает норму, тягая мешки, сортируя коробки, вертя баранку. Кто-то проводит уроки математики, ковыряется с чужими болячками, отвечает на звонки. Кто-то впаривает продукт, осуществляет функции управления, организует бизнес. Всё это – традиционные способы обеспечить себя и своих близких хлебом насущным, и ничего предосудительного в подобных усилиях не наблюдается. Но жизнь постоянно испытывает нас, всегда предлагая нечто большее. Не хлебом же ведь единым, в конце концов, живёт человек. А для того, чтобы заполучить больше, необходимо пропорционально увеличить усилия. Но силы человеческие не беспредельны. И вот тогда возникает альтернатива: в торг всегда можно употребить маленькую, совсем незаметную частицу вечности. Своей личной вечности. Бессмертной души. Дело это неприятное, природе человеческой противное, и потому, случившись впервые, как первая рюмка или первая сигарета, заставляет зажмуриться и подавить рвотный рефлекс. Ничего, со временем он пропадает.
Зависимость начинается с микроскопических уступок своему эго и постепенно перерастает в жизненный принцип. Впервые соврать, опасаясь наказания. Сподличать, выгадывая выгоду. Смолчать, покрывая мерзость. Поддакивать негодяю, чтоб не ударил. Улыбаться подлецу, чтоб не обиделся. Дальше – и больше: обойти других кандидатов на должность, добавив к своему профессионализму то, что невозможно купить или продать: свою лояльность организации, преданность компании, любовь к делу. Подписать бумагу, означающую для кого-то крушение жизни. Выкинуть кого-то на улицу, ударить по лицу, унизить и растоптать со словами «это моя работа». Раствориться в толпе, побивая камнями какого-то отвратительного очкарика-правдолюбца. Проголосовать на выборах за клоуна, лжеца, преступника. Осуждать, не читая. Обвинять, не понимая. Казнить, не зная. Всё это уже давно и далеко за пределами тела. Это торговля душой. Внутренняя проституция. Изменить что-либо – поздно. Утраченного тут не вернуть.
Проституция, как социальное явление, сложна. Если женщина торгует своим телом, её нельзя ни осудить, ни одобрить. Она оказалась бессильна перед обстоятельствами, была подчинена и сломлена, унижена, растоптана, принуждена отдать себя на поругание. И мера её вины, как и масштаб жертвенности, определяются лишь силой её нравственных страданий, вызванных собственным положением. Казалось бы, что общего меж нею и вороватым чиновником, продажным журналистом, садистом-милиционером? А вот что: принцип. Это они предстали миру с раздвинутыми бёдрами своей совести. Они – глотают испражнения реальности ради того, чтоб жирно есть и сладко спать. Они насилуют свою воспалённую душу, упиваясь властью, подлостью или богатством. Они загнали свою вечность в переделы тела, и обрекли её разделить телесную судьбу, ограниченную во времени. Судьбу, итог которой известен каждому.
В пределах тела
В пределах тела
Холодный камень обжигал
Нагое тело.
Бессилием утомлена,
Душа болела.
И равнодушия туман
Гасил умело
Биенье горького стыда
В пределах тела.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Valeriy Dondick
Название изображения: «***»
Источник изображения
Дитя природы, обнажённая красавица наиболее выразительна именно на фоне холодной каменной геометрии. Их ничто не объединяет, за исключением лёгкой дымки, идеально смягчающей цвета в духе городского реализма. Фотограф настолько умело сымитировал живописные приёмы цветопередачи, что бумага заиграла полотном, и двуязычие продажного контекста проявилось противоречием: сей женский образ нельзя ни осудить, ни вознести. Им невозможно не залюбоваться, как, впрочем, невозможно и повесить на стену – и то, и другое чревато привкусом обмана, запрятанного под складкой скинутого плаща. Она обречена и одновременно вознесена. Её утомлённая, безвольная и отрешённая поза сигнализирует зрителю: твоя. В пределах тела.
Ничего примитивного
И понял я, что здесь вопят от боли
Ничтожные, которых не возьмут
Ни бог, ни супостаты божьей воли.
Данте Алигьери. Божественная комедия
Если окинуть взглядом художественные тенденции ушедшего столетия – а сделать это можно, например, посетив Третьяковскую галерею на Крымском Валу в Москве – то волосы на макушке восстанут. Тлен XX века смердит разрушением, дисгармонией, смертью. Львиная доля созданного пропитана апокалипсической безысходностью, столь мрачной, что костры самого дремучего Средневековья по сравнению с нею – бирюльки. Безусловно, это объяснимо: каким же ещё могло быть настроение творцов, засвидетельствовавших доселе неслыханный в истории океан насильственной смерти десятков, а то и сотен миллионов себе подобных? Творить в атмосфере такого адского горения – значит нести своим творчеством бремя этого свидетельства, значит под тяжестью его и сгинуть.
Но если зерно творения в сей страшный век таково, то как понять метаморфозу с его оболочкой? Что произошло с формой, в которой выражена эта боль? Куда подевалось мастерство, внедряющееся в сознание зрителя сопричастностью? Почему всё, созданное этими бесчисленными абстракционистами, примитивистами, минималистами etc., прежде всего, шокирующее плоско, безжизненно, глупо – и только потому уже – страшно? Что заставляло их сознательно отказываться от непревзойдённой мощи мастерства в пользу откровенных каракулей? Ведь если бы не произошло разрушения формы, быть может, искусство живописи не растеряло бы силу и уберегло бы своих зрителей от насилия? Но разве можно сравнивать мощь эстетического воздействия Рембранта («Возвращение блудного сына», например) с впечатлением, которое производит отвратительная мазня Малевича, какими бы целями ни руководствовался последний?
Казимир Малевич. Пейзаж с пятью домами. 1928-32. Холст, масло.
Секрет в том, что стремление к художественному совершенству формы исключает всякую возможность вмешательства постороннего в происходящее на полотне: такую работу невозможно дополнить или усовершенствовать. А творения безобразников XX века, как правило, восполнимы: большинству работ авангардного толка можно подрисовать усы, геометрическую фигуру, просто мазнуть краской – принципиальных изменений не произойдёт: мусор останется мусором. И переполненность подобным хламом большинства музеев современного искусства имеет право на жизнь только в качестве свидетельства апокалипсичности ушедшей, хочется надеяться, эпохи.
Однако предметный минимализм изображаемого ничуть не умаляет своей значимости на основании вышесказанного. Было бы забавно себе представить, к примеру, попытку авангардиста изобразить доску с перилами на фоне ничего не содержащего горизонта. Это будет чертёж, схема, символ: «Посмотрите на этот жёлтый прямоугольник, художник подразумевал под ним луч света». Картина, требующая подобных комментариев, не достойна внимания зрителей. Тем не менее, поставленная художественная задача может быть блестяще решена классическими средствами: сочетанием цветов, переходом полутонов, игрой теней. Причём, сделать это можно так, что зритель будет вдохновлён увиденным, пленён своими догадками и очарован перспективами, открывающимися его воображению. В этой доске с перилами на фоне пустого горизонта, в действительности, нет ничего примитивного.
Ничего примитивного
Ничего примитивного
На этих ступенях никто не стоит.
Но словно сквозь тьму поколений
Тревога с картины наружу сквозит:
Тревожат ступени. Как нас удивит,
Что нет на картине ступеней!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Yury «mad cat» Bird
Название изображения: «Colour minimalismus, Study#1»
Источник изображения
Бежевость неокрашенного дерева перил, освещённая низким солнцем, на фоне лилово-серой водяной плоскости обращается золотом. Тепло горизонта разделяет прохладу небесной и водной стихий. Фактура камня на переднем плане оживлена косыми лучами. Тончайшие цветовые переходы рождают гармонию. Лестница, которой действительно нет на полотне, рисуется воображением с той же интенсивностью, с какой деревянное золото проникает в сознание через глаза. Представляемое овеществляется мастерством реализации. Тайна притягательности этой работы в том, что она создана во имя домысливания построенной ею реальности. При кажущейся простоте в ней нет ничего примитивного. Её нечем дополнить, кроме собственного воображения: она совершенна.