Внутренняя инквизиция
Тем, кто в полной мере признаёт бессмертие человеческой души, гибель нашего мира покажется не такой ужасной.
Чарлз Дарвин
Человек состоит из плоти и крови. Внимательно прислушиваясь к движениям совести, он подпускает к себе некие бесплотные сущности и передаёт им полномочия по управлению телом. Кто они, эти внутренние сторожа, судьи, обвинители и палачи? У них нет того, чем они повелевают – ни плоти, ни крови. Тело для них – чужеродно. Но они терзают, когда тебя передёргивает от постыдного воспоминания; доводят, когда мучаешься ожиданием, воображая ужасное; парализуют, когда в падаешь в ступор, не зная, как реагировать; расплющивают, когда терзаешься бессмысленностью жизни. Ведь не сам же ты себя мучишь, в конце концов! Тебе бы, любимому, в райский сад на шезлонг, да с коктейлями, бассейнами, массажами; тебе б, драгоценному, в центр внимания под восхищённые взгляды, тебе, ненаглядному, в любви бы купаться. А тут – сторожат, осуждают, казнят – вопреки естественности, наперекор кровотоку, душат, дышать не дают – да кто они такие?
Когда наши не столь отдалённые предки придумали инквизицию, они наделили её профилактическими, следственными и исправительными функциями – предотвращать, выявлять и возвращать еретиков в лоно церкви. Но никогда инквизиция не казнила – для этого отступников передавали светским судам. Нельзя было, ибо такое противоречило бы провозвещаемым церковью установлениям милосердия. Не казнила – но зато как мучила! В этом инквизиции не было равных в истории. И не потому, что в средневековье человек отличался какими-нибудь слишком уж кровожадными нравами, этого и сейчас довольно. А потому, скорее, что не было у этой инстанции полномочий на кострах испепелять да головы рубить. Кабы были – то обходилось бы и без пыток.
И каждого так: кровь и плоть будоража, подступают изнутри бесплотные инквизиторы с раскалёнными щипцами. Сами того не имея, терзают им чуждое тело, ведомые высшей идеей о бренности бытия. И телу без них никуда: пропадёт без розог назидательных. А с ними-то тошно: ведь думает плоть, что погублена может быть совестью. И в муках о том забывает, что кабы могла быть погублена – не было б пыток.
Внутренняя инквизиция
Внутренняя инквизиция
Их нет: им тебя не сберечь. Но
Из мрака небытия
Ты сам себе будешь навечно
И страж, и палач, и судья.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Igor Voloshin
Название изображения: «curiosity of indifferent»
Источник изображения
Муки совести сладостны не потому, что за всяким мучением сокрыто тайное наслаждение, но потому, что наделены привкусом искупления: раз я принимаю на себя терзания, налагаемые внутренними инквизиторами, значит, им есть ещё, за что бороться во мне, значит, они ещё не отвернулись от меня, значит, всё было не напрасно и ещё остаётся надежда переиграть прожитое. От этих мыслей кружится голова и наступает онемение разума: кажется, что они, эти загадочные сущности, и в самом деле есть, и борются за тебя с неведомой чернотою, и битва эта вовне, а не внутри тебя, и значит, есть, ради чего мучиться дальше. И всё как-то утихомиривается и опадает, и робкий вздох облегчения сводит плечи: тебя опять спасли, и поручились за тебя, и приказали жить. И ты живёшь. Но – никогда не заглядываешь к ним под капюшоны. Потому что – хоть и не разрешаешь себе думать об этом, ибо это невыносимо – в глубине души знаешь: под этими капюшонами и плащами – пустота.
Гнев, кровь, слёзы
Никогда не чувствуй себя в безопасности рядом с женщиной, которую любишь.
Леопольд фон Захер-Мазох. Венера в Мехах
Удивительно, но к этой работе на Фотосайте нет ни одного комментария. По крайней мере, на момент написания данного. А ведь её автор имеет максимальный рейтинг на этом популярном ресурсе, и значит, у него достаточно зрителей. Хотя бы для того, чтобы кто-то из них заметил: «А знаешь, брат, неудачно у тебя тут вышло». Или: «Ни черта не понял, рассекреть». Ничего подобного: молчание. Тишина. Вакуум. Наихудшая оценка, которую только может получить талантливое произведение. Так не должно быть, необходимо разобраться, почему зрители молчат.
На полотне – полуобнажённая посреди туманной серости осеннего утра. Её белое платье раскинулось медузой и окроплено. Руки связаны красной нитью, переходящей в кровавый след, берущий начало от третьей руки. Эта третья рука торчит из-под подола, как похотливые пальцы властных блудниц, терзающих воображение Захер-Мазоха на памятнике во Львове. Её поза – пятящаяся. Направление движения – вглубь картины: она отпрянула. Глаза раздражены слезами. Взгляд, полный боли, ненависти и страха, устремлён на зрителя. Изнасилованная невеста.
Но кто насильник? Чья вина в её плачевном положении? Ответ на этот вопрос – разгадка необъяснимого молчания. Ибо несчастная смотрит на зрителя. Боится зрителя. И ненавидит зрителя. И пятится от него. И им повержена. И им унижена. Им – порабощена. Отталкивающая жестокость этой работы в том, что её автор навязывает зрителю роль насильника всеми художественными средствами, находящимися в его распоряжении. Он заставляет зрителя смотреть на жертву и чувствовать себя преступником. Это не менее отвратительно, чем сопереживать героине Моники Белуччи в фильме «Необратимость», которую насилуют столь искусно, что у зрителей на губах выступает кровь. Гаспар Ноэ снял фильм, комментировать который – верх цинизма. Говорить о героине этого изображения – значит принять на себя обвинение, брошенное её взглядом. Кому это нужно?
Гнев, кровь, слёзы
Мысль, что весь мир из жертв и подлецов,
Терзает сердце.
Отчаяние брошено в лицо:
Не утереться.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ксения Алексеева
Название изображения: «Keep secrets»
Источник изображения
Тайна зрительского молчания раскрыта. Перед нами редкий и выразительный случай зрительского смущения, которое стало результатом целенаправленных усилий автора. Художественная задача решена: он добился непроницаемого молчания аудитории. Но театральная пауза затянулась: работа была выложена на всеобщее обозрение ровно год назад. Наверняка теперь отчаяние, направленное на зрителя, обратилось против автора – в виде сомнений. Так пусть же этому мучению придёт конец. Художника действительно можно и нужно поздравить с грандиозным творческим достижением.
Двойной портрет
Мы прощаем картинке любые фотографические ошибки при условии, что она торкает. В противном случае, мы начинаем их искать, чтобы объяснить, почему не произошло чуда.
Aloisov
Летом 2010 года британский предприниматель Алки Дэвид пообещал заплатить миллион долларов тому, кто снимется голышом на фоне американского президента Барака Обамы. Помимо разнообразных коммерческих соображений в этом жесте присутствует художественная подоплёка. Ведь раздеть президента США никому не под силу. Одно только воображение того, как Моника Левински спустила штаны с Клинтона, перевернуло мир: этого никто не видел, но вслед за этим грянул чуть ли не закат Америки. Вот и сняться голым на фоне президента – значит вовлечь его в кадр, сделать участником события и получить достаточно мощный резонанс для того, чтобы отбить миллион долларов. Что же это за процесс – вовлечение в кадр? О, в этом – великая сила сопричастности.
В редакцию одного крупного литературного журнала непрерывным потоком стекаются портреты авторов, чьи публикации готовятся к печати. Авторы, несомненно, тщательно продумывают, какую из своих фотографий представить глазам читателя. Удивительно, но среди этих портретов время от времени попадаются парные: с ребёнком, с собакой, иногда даже с другим, более известным писателем. Фото на память со знаменитостью – из той же оперы, людям важно иметь отношение к чему-то значимому, престижному, закрепившемуся в реальности. Удивительно, но если к кому и приходит слава, то былого пристрастия к подобным памятным фото она не изживает. И совсем уж необъяснимым кажется весьма распространённое пристрастие припасать местечко на могильном камне под вторую фотографию: «я – не я без тебя». Корень этих явлений – в эффекте сопричастности.
Следует иметь в виду, что этот эффект работает только в репортаже, когда зритель осознаёт себя свидетелем запечатлённого факта. Если же попытаться совместить подчёркиваемое с оттеняющим методом коллажа, то получится плакат, не более. Как же тогда взять на вооружение столь эффектный приём при создании художественного изображения? Один из способов – псевдо-документальная ретушь, внесение при обработке кадра искусственного зерна и прочих искажений, свойственных плёночной фотографии. Но этого мало: важно, чтобы участники пары действительно могли бы оказаться друг с другом, а лучше – и в самом деле снять их вместе на плёнку. И тогда, если повезёт, можно добиться необъяснимой притягательности – при условии, что идея, ракурс, модели, момент, свет, обработка и прочие «мелочи» сольются в едином творческом порыве.
Двойной портрет
Двойной портрет
Пусть поз непринуждённая ленца
К серьёзности никак не тяготела,
Сосредоточенность – одежда для лица,
Ну, а беспечность – нагота для тела.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Анна Кладония
Название изображения: «Двойной портрет»
Источник изображения
В этом двойном портрете заключена тайная художественная мощь. Убедиться в этом несложно: достаточно отвести от него взгляд, и вас тут же привлечёт вернуться. Герои композиции сопричастны друг другу силой документальности: ощущение чёрно-белой плёнки и отсутствие постановки работают на это. А документальность рождает загадку: зритель теряется перед невозможностью интерпретировать факт, свидетелем которого он стал: как удаётся этому мужчине выглядеть достойно в столь странной ситуации; и как понимать положение девушки; почему их позы и лица столь непринуждённы и естественны; и что, наконец, между ними? И потому зритель будет вновь и вновь возвращаться к изображению, строить догадки, проявлять собственное мировоззрение, оказываться в глупом положении, негодовать, расстраиваться, но так никогда и не узнает правды, если ему не сказать об этом. А если сказать – не поверит, потому что так не бывает. Сказать? Можете не верить, но это – женский автопортрет.
Теория искажений
Творчество – всегда риск.
Акутагава Рюноскэ
Искусство, как способ воспроизведения и познания мира, невозможно без искажений. Что бы мы ни пытались сделать – нарисовать или сфотографировать, записать или воспроизвести, передать и исполнить, рассказать или станцевать – все эти действия искажают реальность. Более того, искусство построено на искажении, это – ключевой принцип его развития. Любое творчество по большому счёту представляет собой процесс внесения искажений в реальный мир. Искажение – суть, язык и метод искусства. Ну, а задача художника – владеть этим языком как можно свободнее. Ибо язык этот тонок, и его гармония управляет гранью между прекрасным и безобразным.
Взять, например, музыку. Прослушивание живой музыки в концертном зале обогащает слушателя тем интенсивнее, чем меньше для её рождения необходимо электроники. И наоборот: чем более технологична музыка, тем комфортнее внимать ей в записи, на качественной аппаратуре. Поэтому Девятая симфония Бетховена так впечатляет живьём, а дома в колонках совсем не «пробирает». Поэтому Pink Floyd, A-ha или Jean-Michelle Jarre так завораживают своими студийными альбомами, воспроизводимыми на Hi-End, и настолько куце звучат на концертах, что и слушать неловко (мы говорим только о звуке). Это происходит потому, что глубокие исследования звуковых искажений позволили выделить сферу комфорта для человеческого уха (определённый уровень вибраций, частот и прочих характеристик), и сферу дискомфорта, то есть в прямом смысле поверить алгеброй гармонию. В результате воспроизводимая в записи музыка состоит по большей части из комфортных искажений, поскольку искусственно приведена к ним в процессе записи, обработки и воспроизведения, и очень сильно отличается первоначального звучания. Таким образом, звуки, которые никогда не извлекались или извлекались в ограниченной степени из прикосновения губ и пальцев музыканта к реальным музыкальным инструментам, изначально предназначены для воспроизведения в записи; звуки же, рождённые от такого живого контакта – стерпят запись, лишь исказившись. Примерно в этом ключе можно говорить и об остальных видах искусства, с поправкой на технологии и особенности органов чувств, задействованных в них.
Но это – лишь техническая сторона вопроса. Куда более важной остаётся проблема художественного образа, решаемая музыкантом, танцором, поэтом, художником. Ведь те чувства, которые вселяет в слушателя, зрителя и читателя автор, в реальности не существуют! Они рождаются в нас, когда мы воспринимаем произведение искусства. Оно затрагивает определённые струны нашей души, и, как это ни удивительно, автору произведения неведомо, что именно, воспринимая его творение, почувствуем мы. Он представляет себе нашу реакцию в общих чертах, и творит, стремясь согласовать на выходе своего труда собственную страсть к созиданию с тем, чего он ожидает от нас. В результате произведение искусства оказывается интеллектуально-культурным кодом, преломлённым авторским творческим актом и преломляющим зрительское восприятие мира. Мы плачем и смеёмся, любуемся и сопереживаем, вникаем и осознаём, впечатляемся и вдохновляемся не реальностью, а тем, насколько гармонично и созвучно нашему опыту она искажается усилиями автора. И тем ценнее для нас его творение, чем интенсивнее наша духовная работа по проживанию раскрываемых им наших собственных мыслей и эмоций.
Теория искажений
Теория искажений
Тебя не существует, ты – искажена,
Фантазия художника больного.
Но как же утончённо ты истончена –
Не лик, а поэтическое слово!
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Дмитрий Станякин
Название изображения: «Самара»
Источник изображения
Благо художнику – осознавать, что результаты его творческого труда – искажения реальности. Беда – пребывать в иллюзии, почитая свои творения самоценными элементами бытия. Поскольку в первом случае в его власти играть этими искажениями, исследуя неведомое и смело провоцируя фантазии зрителя, во втором же он обречён на извечное стремление к недостижимому идеалу. Художник – не Бог, и творить реальность не в его власти. Но зато – как же волнующе он может искажать её! И сила его таланта проявляется не в том, чтобы подражать Творцу, а в том, чтобы в творения его вдыхать вдохновение для других.