В подарок дар
Искание Бога: тоска всякого пса по хозяину; дайте мне начальника, и я поклонюсь ему в огромные ноги.
Владимир Набоков. Дар
Мы не боги, в самом деле, чтобы страдать всеми страданиями мира, печалиться всеми его печалями!..
Сергей Снегов. Люди как боги
В мире человеческих взаимоотношений подарки обратились в ритуал и обросли корыстью: они либо вынужденны, во имя соблюдения приличий, либо подразумевают ответную благодарность в различных формах. И только Бог, казалось бы, бескорыстен: он наделяет без разбору подарками судьбы любого, взамен не требуя отдачи и не боясь показаться бестактным. Ещё бы, зачем Ему это, если Он абсолютен? А молитвы придуманы церковью, это всего лишь ритуал, обычно не осмысляемый. Но это только на первый взгляд так. В действительности, всё гораздо хуже: человек, получая от Бога подарок, проявляет свою неблагодарность не тем, что не выражает благодарности, а тем, что втайне надеется быть сверх того вознаграждённым за праведные порывы, вызванные высокими помыслами. Вот это уж и в самом деле свинство. Причём, не в отношении Абсолюта, Он необидчив, а по отношению к себе.
Но, увы, такова природа веры, да и человеческого в целом: Бог, Абсолют и Высшая истина в нашем понимании – всего лишь вершина иерархической лестницы, что-то вроде стратегического ориентира в карьерном росте. Если не позволить людям задуматься над ответом, а только констатировать ощущения большинства, то Бог у нас окажется всего лишь тем, у кого всё есть, и кто может себе позволить всё, что пожелает. И вот, возможность обустроить собственную судьбу в этой плоскости представляется, как способ зарекомендовать себя в глазах высшей инстанции, договориться о ренте и получить в иерархии наивысшее из возможных мест при наименьших усилиях для его получения. Чтобы, в результате, у тебя было, по возможности, всё, и чтобы с этим всем ты бы мог, по возможности, делать то, что тебе заблагорассудится.
И очень редко кому приходит в голову, что приближение к истине, как и расширение возможностей, возлагает на приближающегося и располагающего такое бремя, которое с каждым шагом всё сильнее придавливает и, в конце концов, расплющивает. Это та самая печаль, что кроется во многом знании, та самая ответственность, что налагается свободой, и та бездна греха, что отравляет любую власть. Так не разумнее ли было бы вначале распробовать то, что и так подарено каждому – жизнь собственную, прежде чем неизбежно подавиться безграничностью манящих перспектив? Пьянящим ароматом свежих яблок страсть к жизни врывается в наши ноздри, и мириады сочных плодов, разбросанных по саду судьбы у нас под ногами, так соблазнительно отвлекают нас от одного-единственного, лежащего перед нами, одного – но единственного своего.
В подарок дар
В подарок дар
Судьбу любую можно примерять
К своей судьбе, и в том искать печали,
И за печалью той не замечать
Вкус жизни собственной, дарованный вначале.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Антон Сеньков-Мельник
Название изображения: «Дар»
Источник изображения
Что же это? Чья божественная кисть коснулась полотна? Дюрер? Рафаэль? Леонардо? Быть может, это Магритт скрывает под маской ренессанса свой парадоксальный подвох? Или Вермеер прокрался в современность сквозь пороги авангардизма? Почему преследует устойчивое ощущение давнего знакомства с этим сюжетом, но не удаётся найти первоисточника, с которого сделан ремейк? Женская фигура, нежность которой угадывается под барельефом грубой ткани. Полуулыбка, обращённая к яблоку, расположившемуся на фоне изобильной россыпи ему подобных. Стена с окном, отделяющая фигуру от лаконичного сада. Небесная зелень, обрамляющая обездвиженные руки. И яблоко. Нет, это не плод познания добра и зла, это – дар судьбы, который предстоит принять, сосредоточившись на нём, или отвергнуть, соблазнившись прочими дарами, преподнесёнными другим. И, похоже, уже отвергнутыми ими. Принять подарок Бога – великое искусство, доступное немногим. Ибо вкус его часто горек, а вид предназначенного другим – соблазнителен… Бесспорно, выдающаяся работа, достойная восхищения.
Танец с ветками
В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор.
Иосиф Бродский. Нобелевская лекция
Искусство интерпретации художественного изображения – танец с бубнами вокруг слов, в которые способны облечься потоки мыслеобразов, проистекающие от полотна к воображению зрителя через посредство интерпретатора. Словно шаман, интерпретатор погружается в искусственный транс в попытке оседлать неизъяснимые ассоциативные течения, влезть в душу одновременно к художнику и к зрителю, чтобы связать их со своей душою и возвести на этом основании концептуальную радугу единства понимания. Она зыбка и распадается при малейшем неловком движении любого из участников процесса, и потому не представляет собой диалога. Интерпретация – это монолог интерпретатора, который можно принять или отвергнуть, но который не имеет смысла обсуждать. Моноспектакль для зрителей, не предполагающий собеседников.
С другой стороны, интерпретация художественного изображения, будучи сама по себе произведением искусства, допускает собственные толкования, ибо искусство никогда не изъясняется прямо. При этом, например, искусство литературной критики остаётся прямолинейным, потому что, в противном случае, оно окажется элитарным. Эта опасность – быть интересным лишь единицам – особенно остра для интерпретатора, и потому он вынужден облекать свои художественные намёки в намеренно категоричную форму, чтобы задеть своего читателя, всколыхнуть его чувства и спровоцировать его мыслительную активность. Впрочем, это всё равно не принесёт ему славы, даже если в своей работе он сосредоточится на эротике. Слишком уж редка порода зрителей, готовых к рефлексии по инициативе извне.
Вот и оказывается интерпретатор одиноким танцором посреди пустыни, печально кружащимся в паре с собственной тенью, с сухими ветками понимания в воздетых руках, в скользящих лучах восходящего солнца надежд, среди туманной желтизны потерявшегося в безвременье горизонта… Но кто из нас не одинок в попытке примирить себя с неизбежным, в скитаньях среди смыслов, в борьбе со страхом, болью и отчаянием, в погоне за пониманием, в стремлении быть любимым, да что там, просто – быть? Каждый. И потому любой из нас – интерпретатор жизни, толкователь бытия и одинокое дерево смыслов посреди жёлтой земли и голубого воздуха. И никому ни объяснить себя, ни выразить, ни увековечить – не дано, ибо живое пластично, и тем счастливо.
Танец с ветками
Танец с ветками
Сухое дерево похоже на тебя.
Его прекрасным подразумевая,
Я наделю пустыню бытия
Предчувствием цветения и рая.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Anna Shakina
Название изображения: «***»
Источник изображения
Жёлто-голубая гамма – конёк сюрреалистических полотен – оттеняет символичность, которая в другом сочетании цветов была бы неуловима. Обводы стройной, но налитой женской фигуры в максимально выгодном для чувственности ракурсе (попадание в контур тела левого соска, изгиб правого бедра, ниспадающая с бёдер линия тканевой полуобнажённости) в контрасте с убранными волосами, округлостью воздетой в руках сухой кроны, низким светом со спины, затуманенностью горизонта и полным отсутствием каких-либо ориентиров, скрадывающим масштаб – все эти элементы слиты в аккорд предвосхищения. Вот-вот на зрителя брызнет сок весны, и жажда прекрасного будет утолена. Благодаря этой иллюзии мы и не можем оторваться от созерцания этого лаконичного, и, в то же время, бесконечного в своей многозначности танца с ветками.
Символ неприличия
Не нужно вежливости. Вежливость всегда скрывает боязнь взглянуть в лицо иной действительности.
В чем же, как не в безнравственности, нравственное превосходство поэтов, не говоря уж о циниках?
Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух… – Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят.
Если посадить чистую, белую, нежную, светлую, открытую, честную, светящуюся и совершенно голую девушку перед мальчишками предподросткового возраста и попросить их заниматься своими делами, не обращая внимания ни на модель, ни на фотографа, то уговорить их будет сложно. Не потому, что они то и дело с интересом будут отрываться от «своих дел», примагниченные бархатной упругой белизной с трепещущими полутенями. А потому, что они будут смеяться. А смеяться они будут не потому, что им в действительности смешно видеть голую девушку, а потому, что они смотрят на неё под взглядами друг друга. Они ещё дети, но уже пропитаны заботой о том, как выглядят в глазах окружающих. А в силу своего возраста, ещё не совладавшего с начатками эротических чувств, они стыдятся друг перед другом быть уличёнными в любовании красотой или в причастности к влюблённости. И это при том, что каждый и них осознаёт красоту. Но – не в силах признать её под взглядами товарищей. Со временем, конечно, эти взгляды изменятся, но образ мыслей разовьётся в сторону зависимости от общепринятого. Без этого они бы не смогли вписаться в социум. Но с этим – им обеспечено извечное метание между границами эстетического и ханжеского. И горе тем из них, кто будет оценивать эти границы, основываясь лишь на мнении окружающих, не в силах доверять себе.
Но если фотографу всё-таки удастся уговорить мальчиков сыграть свою роль (быть может даже, дав сначала им вволю наглядеться на стыдное), и затем суметь зафиксировать Её Величество Непринуждённость, то ничего смешного в кадре не останется и для взрослых, ибо он окажется одухотворён художественностью. В чём же художественность? Ведь раздеваться на людях неприлично… А в том-то она и есть: первый признак художественного в том, что оно способно взволновать, всколыхнуть что-то тайное и высокое в душе зрителя. Но – не за счёт адреналина (наблюдать за дракой тоже волнительно, но это не искусство). А за счёт лёгкого, очень тонкого покалывания той грани сознания, которая отдаляет красивое от неприличного.
О, как опасна и рискованна эта игра! Ведь в ней важна каждая травинка, каждый полунамёк, каждый, ещё только зарождающийся, жест, проявленный не в положении тела, но лишь в предстоящем движению напряжении мышц. Эта игра – высшее наслаждение художника. И эта грань – критерий художественного в искусстве. Обеспокоить, но не опошлить. Заинтриговать, но не обмануть. Намекнуть, но не сделать. Взволновать, но не дать объяснения, не договорить, не допустить определённости. И вся эта конструкция удерживается в равновесии только потому, что чувство дозволенного разнится у художника и у зрителя в строго определённом напряжении, не больше и не меньше.
Символ неприличия
Символ неприличия
Бельё сушилось на верёвке.
А ты – светилась без белья.
Не поддавалась маскировке
Мальчишеская страсть моя.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Пашис
Название изображения: «AMARCORD: Дворики Нашего Детства»
Источник изображения
После того, как первый культурный шок уляжется и на его место придёт вдумчивое созерцание, становится понятно, что центральный персонаж снимка – это мальчик, задумчиво подперевший лицо рукой и наблюдающий белое и прекрасное. Когда придёт время, он не пойдёт на поводу условностей ради приличий, и никогда не обратит из-за этого в бездарный прах свою жизнь, как сделал это Андрей Болконский. Быть может, однажды он, не успев подумать, бросится спасать кого-то из-под колёс, или поцелует любимую на глазах у прохожих, или заплачет на похоронах одноклассника не потому, что на него смотрят, и не взирая на то, что в чужих глазах он может выглядеть нелепо, а потому, что однажды перед ним сидела светящаяся голая девушка, и он один среди своих товарищей не постеснялся довериться себе и залюбоваться ею.
Искушение фотографией
Среди множества способов одолевать томительное Ничто, самый лучший – заниматься фотографией.
Хулио Кортасар. Слюни дьявола
В любом множестве найдётся место пустоте.
Википедия. «Ничто» в математике
С того момента, как сформировалось мышление, человек нуждается в самоопределении: каждому из нас необходимо убедиться в собственном существовании. В противном случае бытие не имело бы никакого смысла. Отсюда сон Чжуан-цзы о бабочке, которой снится, что она – Чжуан-цзы, отсюда утверждение Декарта: «Мыслю, следовательно, существую», и так далее. Определить своё место в мире и себя самого в собственном сознании – одна из ключевых задач, от решения которых, в конечном итоге, зависит отыскание и реализация смысла жизни каждого человека.
Но проблема в том, что в реальном мышлении этот вопрос никогда не бывает чётко сформулированным, и каждый раз его приходится решать не в отношении себя, а исходя из обстоятельств, навязанных окружающей действительностью. В лице этих обстоятельств выступают общественные традиции конкретной географической местности и исторической эпохи, куда входят воспитание, мораль, интеллектуально-психологические особенности личности и сформированное всем этим индивидуальное мировоззрение. Практически это выливается в представления о добре и зле, и о пути достижения счастья между этими полюсами, на которые опирается мотивировка поступков и удовлетворённость достигнутым. Несмотря на зыбкость и условность этого положения, именно оно удерживает личность в рамках социума, а индивидуальность – в пределах психической адекватности. Не будь его – нам не за что было бы зацепиться в этой жизни, поскольку за вуалью общественных установлений проглядывается такая чудовищная пустота, которая в мгновение ока способна опустошить любой разум и выхолостить любое воображение, стоит лишь заинтересоваться ею всерьёз.
Поэтому все мы условно договорились между собой, что есть такое слово: «надо», и изо всех сил стараемся следовать его требованиям, как термиты следуют своим инстинктам на строительстве термитника. В этом смысле мы ничем не отличаемся от насекомых, и наиболее откровенным общественным строем, с этой точки зрения, был социализм, поскольку большинство его строителей прямо осознавали, что действуют во имя будущих поколений, а не для того, чтобы что-то изменить в собственной жизни. Сейчас все мы – в более лживом и условном положении, ибо стремимся получить от жизни драйв здесь и сейчас, условно полагая, что острота ощущений и широта возможностей для их разнообразия есть достойный эквивалент счастья. И это проявляется не только в том, что многие всерьёз связывают уровень удовлетворённости с количеством нулей на банковском счёте (вдумайтесь – именно нулей!), но и в любых попытках самоопределиться через принадлежность к тому или иному виду деятельности, политическим убеждениям, национальной или религиозной общности, равно как и в попытках от такой принадлежности отмежеваться.
Но вот что странно: стоит в жизни человека произойти крушению любой из этих условностей, как он словно бы прозревает, взглянув на себя со стороны, но тут же с головой погружается в новые условности, ибо не в силах перенести абсолютное молчание непроницаемой пустоты за тонкой стенкой социального здания. Так, например, затюканные карьерными проблемами молодые родители, впервые за много лет прогуливающиеся в парке безо всякой цели (потому что с коляской), вдруг замечают шум листвы, чириканье воробьёв и цвет глаз друг у друга, и это может ошеломить настолько, что из категории «успешных менеджеров» они вдруг перепрыгивают в категорию «отцов семейства» и «хозяек очага», и с тем же жаром готовы будут биться за новые ценности. Так, молодые военные пенсионеры, оказавшись вне категории погон, с успехом заменявших им основные функции головного мозга, с ужасом осознают собственную никчемность и мгновенно меняют категорию «защитника родины» на категорию «горького пьяницы», хотя могли бы, наверное, добиться «на гражданке» большего, чем многие; но дело в том, что «гражданка» для них суть презренная «бессмыслица», где нет места подвигу. Так, кувырнувшиеся по здоровью переводят себя в ранг инвалидов духа, стоит лишь обзавестись всамделишными инвалидными корочками: оказывается, отсутствующей конечности или былого уровня сахара в крови как раз таки и не доставало для простого человеческого счастья, но прежде это как-то не осознавалось.
Каково же место фотографа в этом хитросплетении условностей? О, эта роль даст фору многим, ибо наделяет возможностью чувствовать себя наблюдателем, имеющим право верить, что наблюдение его непредвзято и самоценно, а то и бесценно, как свидетельство апостола, передающего миру весть об Истине. Сила его положения в том, что он способен к самоопределению через эти свидетельства, которые по традиции всё ещё считаются документальными, хотя на деле давно уже потеснили поприще фантазёров-рисовальщиков, откинув их за пределы эйфории, дарованной научно-техническим прогрессом. Теперь фотограф волен доработать запечатлённое и тем вознести себя в разряд демиурга этого мира. Он наслаждается своей принадлежностью к статусу творцов, наращивает мастерство обращения с отпечатками реальности и верит, что недалёк тот день, когда такие отпечатки заменят собой действительность в сером мире бесчисленных потребителей его творческого дерзновения.
Искушение фотографией
Искушение фотографией
Чарует панорама бытия
Охотников за красками пейзажа,
И мысль простая: «автор – это я»
Щекочет ум и сердце будоражит.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Andrew Mayovskyy
Название изображения: «***»
Источник изображения
Мотивы современного пейзажного фотографа оголены в этой работе: ценность пейзажа, любой природной красоты на фотографии теперь не в том, чтоб восхититься, как прекрасен мир, не в том, чтоб ощутить, как повезло нам жить в этом совершенном великолепии, и не в том, как грандиозен замысел Творца, являющего через краски мира нам величие своё, нет. Смысл всех этих блистательных пейзажей, экзотических мест и удивительных явлений на планете, зафиксированных зорким глазом фотографа, теперь в ином: дать зрителю понять, что фотограф там был, фотограф это застал и фотограф сумел запечатлеть это так, что у всех челюсть отваливается. Через красоту природы представитель клана фотохудожников самоутверждается в мире, обозначая в нём своё присутствие, свидетельствуя своим искусством прекрасное и тем как бы выцарапывая на камне истории своё заветное «Здесь был Вася». Хочется верить, что истинному таланту окажется по плечу преодолеть и это, очередное, искушение клановостью на тернистом творческом пути, избежав уколов зависти к своей удаче и обратив свои творения в радость сотворчества со зрителем.