Дети и смерть
Бактерии и вирусы – бесполые организмы. При каждом делении они мутируют и совершенствуются быстрее, чем мы. Против этого у нас есть только одно грозное оружие: секс.
Господин Никто
Какая связь между страхом смерти и стремлением иметь детей? Прямая и непосредственная. Воспитание собственного ребёнка – традиционный способ наделить осмысленностью собственную жизнь. Но это и нечто большее, гораздо большее. Это единственная возможность включить себя в цепь эволюционного развития вида. Причём, единственная – и для родителя, и для ребёнка. Если у вас нет детей, вы – тупиковое звено в эволюции, Ваш хромосомный набор не получит ни продолжения, ни развития, и как бы вы себя ни оправдывали, какие аргументы в обоснование своей бездетности ни приводили бы, ваше существование не имеет смысла, потому что оно останется за пределами вида, не привнеся в него и не получив от него, не причастившись Вечности через Жизнь. Но страшно и обратное: если у вас нет родителей, то где вам взять основания для собственного существования, как оправдать своё появление на свет, не имея источника, как передать себя Вечности, если некуда оглянуться и не на что опереться? Именно эта тягота в форме невысказанного страдания довлеет над сиротскими приютами и детскими домами. Там – общность маленьких людей, чьё существование не обосновано никаким оправданием: они есть, и в то же время их нет, ибо каждый их вдох отравлен ощущением изначальной случайности.
Сироты, не знающие родителей, поставлены судьбой в ужасное положение: жизнь, которую они проживают, семьи, которые они создают, дети, которых они рождают и воспитывают – всё это носит на себе отпечаток отчуждения от основного эволюционного потока. Они словно оставлены стоять на обочине в безуспешных попытках вскочить в проносящийся мимо поезд, вскочить самим или хотя бы подсадить на подножку вагона своего ребёнка. Удаётся редко. И вот это предчувствие грядущей тщеты читается в глазах каждого такого маленького человека, оно терзает любое сердце, способное к состраданию, и жжёт тем сильнее, чем определённее осознаётся бесполезность сочувствия, выраженного в какой угодно форме, от простого поглаживания по голове вплоть до усыновления. Обычно это не помогает. И именно это ужаснее всего.
Вот почему благотворительные акции и волонтёрство в детских домах проходят под таким психологическим прессингом, что начинают требовать от благотворителей и волонтёров не столько душевного тепла и участия, сколько силы воли, умения владеть собой, и даже, в определённой степени, сухости, психологического профессионализма и артистизма. Обычному человеку такая деятельность не под силу. И если уж среди этих людей появляется человек с фотоаппаратом, ждите пощёчины: он не даст вам усидеть на месте, он выжмет из своего зрителя чувство вины и скорби, обратившись к его вниманию со всей своей творческой энергией и, не дай бог, художественным талантом. Хотите, чтобы было больно? Тогда смотрите.
Дети и смерть
Дети и смерть
Можно погладить ребёнка по голове.
Можно на праздник ему подарить конфет.
Сглотнув отчаянье, выдавить: «Как дела? Привет».
Выдать сочувствие за надежду, которой нет.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Гульнара Вышку
Название изображения: «Сирота»
Источник изображения
Литературная иллюстрация
Природа этой боли в безнадёжности. Кадр прекрасно акцентирует внимание даже самого толстокожего зрителя на том, что никакие конфеты и прочая благотворительность не меняют сути вещей: ребёнок всё равно остаётся безродным сиротой, с рождения выброшенным за обочину жизни и всем своим существом ощущающим это. Закушенная губа, запрещающая литься бесполезным слезам, которые всё равно упрямо прорываются наружу – как удар хлыста по той самой возможности наделить осмысленностью собственную жизнь через преемственность поколений, которой лишён персонаж фотоснимка. Зритель-то этой возможности не лишён, но укол фотографа состоит в том, что зрителю недвусмысленно напомнили о случайности и непостоянстве этой глупой надежды. Смерть ощущается не там, где лужи крови и горы трупов, а там, где лишают надежды на вечную жизнь, пусть даже в эволюции вида. Там, где кусает губы одаренная конфетами сирота.
Застыть и перестать
– Кто тут? – спросил он в ужасе.
М. Е. Салтыков-Щедрин. История одного города
Как рождаются изображения, закрытые от внешней интерпретации? Очень просто: либо идея, вдохновившая художника, никому, кроме него, недоступна, либо творческий акт подразумевал сознательный уход от возможных ассоциаций и толкований. Примером первого порядка может служить творчество душевнобольных или вдохновлённых химическими стимуляторами мозга, примером второго – творческий эксперимент, игра, озорство, а также глубоко осмысленное стремление к эпатажу. В результате на выходе оказывается нечто, о чём трудно что-либо сказать. А нечто, не поддающееся осмыслению, в человеческом восприятии приблизительно то же самое, что ничто. Так уж устроен разум: для того чтобы понять что-то, усвоить новое знание или сделать выводы из наблюдения, необходимо связать поступающую информацию с уже имеющейся системой ценностей и знаний. Если установить такие связи не удаётся, то информация не усваивается, а сознание делает вид, что ему ни о чём не говорили и вообще, оно не в курсе.
Но – ведь говорили! Тогда зачем? Вероятно, функция таких «высказываний» в том, чтобы на языке искусства дать понять зрителю собственную ограниченность. Согласитесь, это очень изящный ход – создать работу, которой можно продолжительно любоваться, но которая ускользает от восприятия только лишь за отсутствием ассоциативных связей. Каждое мгновение этого процесса обещает, будто ниточка вот-вот протянется, а за нею начнёт распутываться клубок, и произведение можно будет подвергнуть осмыслению, квалифицировать, определить ему место в каталоге и, в конце концов, художественную ценность. Но лишь до тех пор, пока этого не произошло, творение художника не осквернится ярлыками и не покроется архивной пылью. Получается, что обессмысливание для него – отличный способ удержаться наплаву и не быть списанным со счетов в восприятии зрителя.
Но вот что интересно. Изобразить что-нибудь непонятное несложно – достаточно брызнуть краской на полотно, чтобы был повод выискивать среди клякс знакомые контуры. И совсем другое дело, когда кропотливым трудом и безусловным мастерством художник создаёт реалистичное изображение, смысл которого не удаётся подцепить на крючок интерпретации, когда ни у кого не возникает сомнения в том, что изображено, но никто (или мало кто) никогда (или достаточно долго) не сможет увязать увиденное с какой-либо художественной идеей. Ощущение растерянности и осознание своей ограниченности в этом случае и есть тот самый смысл, который вкладывает в свою работу художник и который передаётся зрителю. Бесценный дар для всезнаек и снобов.
Застыть и перестать
Застыть и перестать
Скользят сквозь взгляд и кровь, и молоко.
Застыло время: воздух – как стекло,
Мгновенье – вечность… И скользят сквозь взгляд
Отныне только гипс и шоколад.
Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: daunhaus
Название изображения: In Emptiness»
Источник изображения
Персонаж работы застыл вне времени. На это отчётливо указывает тщательная штриховка поверхностей бороздами-царапинами. Благодаря тому, что ими испещрены не только кисть и лицо, но и белая горизонтальная плоскость, создаётся впечатление, что всякое движение, возможное по инициативе персонажа, навечно исчерпано, и теперь лишь грубыми песчинками времени оно может веками подтачиваться извне. Следы этого воздействия белой пылью покрывают плечи и грудь. Густые вертикальные струи навсегда обратились решёткой. Пузыри у груди никогда не лопнут, и не растечётся бордовой бабочкой в молоке капля остекленевшей крови. Смерть преодолена остановкой времени. Жизнь прекращена ею же. Движение застыло, и вместе с ним всё в мире перестало быть. Утвердились безмолвие и пустота. Недоумение зрителя воплотилось в осязаемую форму, свободную от толкования в силу своего внебытийного естества.