Если окинуть взглядом художественные тенденции ушедшего столетия – а сделать это можно, например, посетив Третьяковскую галерею на Крымском Валу в Москве – то волосы на макушке восстанут. Тлен XX века смердит разрушением, дисгармонией, смертью. Львиная доля созданного пропитана апокалипсической безысходностью, столь мрачной, что костры самого дремучего Средневековья по сравнению с нею – бирюльки. Безусловно, это объяснимо: каким же ещё могло быть настроение творцов, засвидетельствовавших доселе неслыханный в истории океан насильственной смерти десятков, а то и сотен миллионов себе подобных? Творить в атмосфере такого адского горения – значит нести своим творчеством бремя этого свидетельства, значит под тяжестью его и сгинуть.

Но если зерно творения в сей страшный век таково, то как понять метаморфозу с его оболочкой? Что произошло с формой, в которой выражена эта боль? Куда подевалось мастерство, внедряющееся в сознание зрителя сопричастностью? Почему всё, созданное этими бесчисленными абстракционистами, примитивистами, минималистами etc., прежде всего, шокирующее плоско, безжизненно, глупо – и только потому уже – страшно? Что заставляло их сознательно отказываться от непревзойдённой мощи мастерства в пользу откровенных каракулей? Ведь если бы не произошло разрушения формы, быть может, искусство живописи не растеряло бы силу и уберегло бы своих зрителей от насилия? Но разве можно сравнивать мощь эстетического воздействия Рембранта («Возвращение блудного сына», например) с впечатлением, которое производит отвратительная мазня Малевича, какими бы целями ни руководствовался последний?

Казимир Малевич. Пейзаж с пятью домами. 1928-32. Холст, масло.

Секрет в том, что стремление к художественному совершенству формы исключает всякую возможность вмешательства постороннего в происходящее на полотне: такую работу невозможно дополнить или усовершенствовать. А творения безобразников XX века, как правило, восполнимы: большинству работ авангардного толка можно подрисовать усы, геометрическую фигуру, просто мазнуть краской – принципиальных изменений не произойдёт: мусор останется мусором. И переполненность подобным хламом большинства музеев современного искусства имеет право на жизнь только в качестве свидетельства апокалипсичности ушедшей, хочется надеяться, эпохи.

Однако предметный минимализм изображаемого ничуть не умаляет своей значимости на основании вышесказанного. Было бы забавно себе представить, к примеру, попытку авангардиста изобразить доску с перилами на фоне ничего не содержащего горизонта. Это будет чертёж, схема, символ: «Посмотрите на этот жёлтый прямоугольник, художник подразумевал под ним луч света». Картина, требующая подобных комментариев, не достойна внимания зрителей. Тем не менее, поставленная художественная задача может быть блестяще решена классическими средствами: сочетанием цветов, переходом полутонов, игрой теней. Причём, сделать это можно так, что зритель будет вдохновлён увиденным, пленён своими догадками и очарован перспективами, открывающимися его воображению. В этой доске с перилами на фоне пустого горизонта, в действительности, нет ничего примитивного.

Ничего примитивного

Ничего примитивного

На этих ступенях никто не стоит.
Но словно сквозь тьму поколений
Тревога с картины наружу сквозит:
Тревожат ступени. Как нас удивит,
Что нет на картине ступеней!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Yury "mad cat" Bird
Название изображения: «Colour minimalismus, Study#1»
Источник изображения

Бежевость неокрашенного дерева перил, освещённая низким солнцем, на фоне лилово-серой водяной плоскости обращается золотом. Тепло горизонта разделяет прохладу небесной и водной стихий. Фактура камня на переднем плане оживлена косыми лучами. Тончайшие цветовые переходы рождают гармонию. Лестница, которой действительно нет на полотне, рисуется воображением с той же интенсивностью, с какой деревянное золото проникает в сознание через глаза. Представляемое овеществляется мастерством реализации. Тайна притягательности этой работы в том, что она создана во имя домысливания построенной ею реальности. При кажущейся простоте в ней нет ничего примитивного. Её нечем дополнить, кроме собственного воображения: она совершенна.

Примерно пять тысяч лет назад египетская царица Вероника пожертвовала свои прекрасные волосы Афродите в благодарность за счастливое возвращение мужа из военного похода. Но великая жертва исчезла из храма в тот же день. И, то ли они действительно так понравились богине, поскольку не было волос пышнее и краше во всём Египте, то ли жрец, призванный царём к ответу, так ловко выкрутился, что все ему поверили, но волосы Вероники в ту же ночь были обнаружены на небосклоне, между Волопасом, Девой, Львом и Большой Медведицей. Их и теперь можно разглядеть там безлунными апрельскими ночами – лёгкий шлейф их пяти-шести десятков незаметных крохотных звёздочек, затерянных среди ярких и узнаваемых соседей.

Всё это произошло потому, что любящая женщина отдала самое дорогое, что у неё было, исполнив обещание, данное в молитве о возвращении любимого. С тех пор за волосами закрепилась особая культурная роль. Монахов постригают, солдатам забривают лбы, лишая их волос, а с ними – самости. Индейцы с испанцами скальпировали друг друга, чтобы утвердиться в победе. Молодёжь последние полвека протестует, отращивая гривы. А женщины – они всегда и везде встряхивают копною как достоянием, ловя мужские взгляды. Если, конечно, есть, чем встряхивать – остриженная накоротко и уж, тем более, лысая женщина пикантно провоцирует лишь гомосексуальность, но не несёт в себе достоинства. Ведь случись необходимость жертвовать – крыть будет нечем.

Но вода меняет всё. Стоит волосам намокнуть, как голая правда застит глаза наблюдателю: где то роскошество, что так пленяло взоры и волновало плоть? И женщина немедленно испытывает потребность лихо крутануть головой, чтобы не только восстановить равновесие с минувшею секундой, но и взять аванс у грядущих минут неизбежного и не слишком эстетичного обсыхания и расчёсывания. И в этот момент она поистине прекрасна. Она точно знает об этом, поскольку именно это мгновение не просто воспето фотографами – оно стало культурным штампом, чуть ли не кичем. Наподобие той разнесчастной пальмочки на лазурном бережку, растасканной на цитаты по буклетам турагентств. И, тем не менее, никто не станет задумываться над схематичностью своих движений в такой момент. Никто не постесняется поймать его объективом фотокамеры, если сможет. И, конечно же, никто не посмеет отрицать сочную выразительность запечатлённого результата, ибо по интенсивности своей она сродни эстетическому оргазму.

Волосы Вероники

Волосы Вероники

Волосы Вероники размётаны ореолом:
Взгляд красотой пленяя, её коронует вода.
Но юность её не вечна, Вероники не станет скоро.
А жертва её созвездием останется навсегда.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Вадим Овчинников
Название изображения: «Тропикана»
Источник изображения

Волосы Вероники вознесены к звёздам не потому, что были прекрасны. Имя Вероники мы знаем не потому, что его носила царица. С вечностью их сдружила сама Вероника – не совершенством тела и не титулованным положением, а красотой поступка. Волосы стали её языком в разговоре с небом. Подспудно об этом известно каждому, ибо история стала мифом. Но не всякий осознаёт, что из-за этого пышные женские волосы теперь сочтены достойными восхищения. И потому принимает формы кокетства, вдохновлённые мифом, за личное открытие. Вода сконцентрирует силу этого впечатления, отяжеляя волосы. Движение придаёт ему форму. Искусство фотографии дарует мгновение наивысшей концентрации зрителю. Гармония торжествует. Вероника вздыхает свободно.

Маниакальное пристрастие к фотографированию в турпоездке – всего лишь частное, но весьма показательное проявление симптоматичного обезвоживания личности. Страсть к запечатлеванию во что бы то ни стало, любой ценой, предметов и событий, свидетелями которых ты стал, имеет те же сакральные корни, что и стремление нацарапать своё имя, или даже просто мистическое трёхбуквенное заклинание, на каком-нибудь древнем камне. Оно объясняется непреодолимой тягой убедить себя и других в том, что «я есмь». Ибо дышать, бояться и хотеть для этого – недостаточно. Важно засвидетельствовать тот факт, что всё действительно происходило. Началось это, конечно же, не сегодня: ещё троглодиты малевали на стенах пещер охрой; быть может, тут и родилось искусство. Но вот почему в одном случае примитивное малеванье развилось в живопись, в других же – всего лишь свелось к заборной росписи и дурманящему клацанью фотографическим затвором?

Тут срабатывает эффект замещения реальности её изображением. В лёгких случаях это проявляется в том, что положенные им впечатления от своего путешествия несчастные туристы получают не в момент попирания сандалией путешественника древних каменьев, а в час просмотра отснятых материалов. То есть, хоть и с отсрочкой по времени, но рано или поздно они всё-таки понимают, что действительно были там, но просто не успели заметить этого, поскольку были заняты фотографированием. Доходит до смешного: самые яркие детали путешествия открываются этим горе-фотографам лишь из собственных фотоальбомов. Но смех этот горек. Ибо прогресс не стоит на месте, и теперь мы имеем дело с куда более серьёзными процессами массового выпадения из реальности – благодаря телевидению.

Заметьте, о чём сегодня говорят между собою люди. О полученных от жизни впечатлениях и опыте? Об увиденных красотах земли? О постигнутых тайнах, прочитанных книгах, достигнутых результатах? Нет, увы, нет. Всё чаще их речи, обращённые к другому, не имеют никакого содержания, ибо посвящены одному, и только одному предмету. Каждый из них рассказывает друг другу о том, что кому показали по телевизору. И чем серьёзнее затрагиваемая тема, тем чаще источником информации, предметом обсуждения и результатом разговора оказывается увиденное по ящику. И это – уже страшно. Поскольку приводит к онемению жизненной жилки. Рецепторы реальности отмирают за ненадобностью. И вот уже никого не удивляют довольно дикие с точки зрения здравого смысла случаи. Когда, например, миллионному городу, задыхающемуся в дыму от горящих вокруг лесов, сообщают по ящику, будто все пожары потушены, и все начинают считать, что так оно и есть. Причём, Джанни Родари отдыхает, поскольку в стране Лжецов, куда попал Джельсомино, все претворялись, а тут никто особо и не сомневается: настоящая реальность в ящике, всё остальное – сон.

Фото жизни

Фото жизни

Когда отснятый материал
Задел вас за живое,
Взгляните под ноги, друзья
Не вправду ли такое?

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Kraen
Название изображения: «***»
Источник изображения

На этой фотоработе, при всей её карикатурности, остроумно и точно уловлено это состояние анемии сознания, обезвоживания личности. Люди сделали дело, добились цели – получили желаемые фотографии. А какой ценой – не важно, совершенно неважно. И если из ящика им скажут, что жизнь налаживается, что страна поднялась с колен, что пожары потушены, коррупция побеждена, а проголосовать надо вот за эту жирную морду, которая потом не даст убрать из того же ящика пивную рекламу, потому что пиво скорее полезно, чем вредно – они поверят и сделают, как им скажут, потому что их настоящая жизнь это не жизнь, а фото жизни. А то, что за рамками этой фотографии – это уже не про них. Но что же делать, чтобы вернуться? Может, попробовать не брать с собою фотоаппарата?

Удивительны дела и помыслы твои, человек. Особенно, с учётом того, что Господни пути – неисповедимы. Сладостны мечты твои, человече, планы тебя окрыляют; воплощение же их – удручает. Когда же ты счастлив – приближаясь к цели или достигая её? Поначалу кажется, что к целям своим стремишься ты, видя в их достижении счастье. На деле же выходит, что счастлив ты был, только пока была у тебя цель, пока было, чего ради барахтаться. А как только цель переселилась из будущего в прошлое – вот и некуда идти тебе больше, и желать тебе нечего. Обращаешь ты взор свой назад, на дела свои, человече, и обращаешься соляным столбом, холмиком с камушком, ибо незачем тебе больше небо коптить.

Кто заметил такое в себе или в других – ищут иного оправдания сердцебиению своему. В тонком чувстве любви себя ищут. Любовь-то – она ведь чем хороша? Многоликостью форм, бесконечностью сочетаний, сладостью мук. Любовь-песня. Любовь-жертвенность. Любовь-защита. Любовь-милосердие. Любовь-страсть. Любовь во имя. Любовь вопреки. Любовь от сердца. Любовь от разума. Любовь тела. Любовь духа. К солнцу любовь. К жизни. К ребёнку. К дереву. К реке. К творчеству. К созиданию. К мужчине. К женщине. К родителям. К Богу. К земле. К морю. К тебе. Ко мне… К себе любви только вот не бывает. Потому что любовь – она всегда наружу лучится, и греет душу только своим отражением. Если же внутрь её направить – сожжёт, только и всего.

Кто этого не знает, тому любовь непонятной кажется, и опасной. «Тонкое чувство», – говорят они. Не понимают. Не разбираются. Боятся его и сторонятся. Тонкое чувство любовь – потому что несъедобно. Нельзя его в рот положить, пережевать, проглотить и насытиться. А если человеку сызмальства в башку вдолбили, что он только жрать рождён – так любовь ему не по зубам окажется, подавится он ею, искалечится. А кому ж умирать непонятно за что захочется? Вот и живут такие долго-долго, сердце своё от растраты оберегают, и всё ждут, что придёт к ним однажды любовь, и накормит их досыта счастьем. И ничего с них за то не потребует. Тонкое чувство.

Тонкое чувство

Тонкое чувство

Любви ценней её предвосхищенье
Любому, кто надеждою томим:
Не оставляй же нас, прекрасное томленье,
Мы счастливы страданием своим!

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Anna_Cladonia
Название изображения: «***»
Источник изображения

Любовь живёт в сердце, а в мир выглядывает через глаза. Если любовь раздеть, ей не стыдно – она от этого только краше делается. Потому что глаза остаются теми же, что и были, не на них одежда была. А вот в иные глаза и при одетом теле смотреть неловко – наглые, жадные, бесстыжие, продажные глаза бывают; колкие, злые, властные бывают глаза; едкие, больные, мёртвые глаза бывают. У шлюх, у политиков, подлецов да стяжателей тоже глаза ведь есть. Только ничего из них не выглядывает. Потому что не глаза то, а просто глазные яблоки, стекловидные тела да роговицы с хрусталиками. И безоружны те яблоки перед страшною тайной тонкого чувства. А потому и рвётся у них всё, что тонко: горечь ненужных побед обессмысливает им прожитое – безвозвратно.

Художественная ценность произведения искусства – величина изменчивая и субъективная, имеет массу точек приложения и влечёт за собой настолько противоречивые выводы, что оказывается не в состоянии оформиться в законченную концепцию. Поэтому попытки описать рецептуру художественного оказываются предвзяты и неприменимы практически. На пути художника, пытающегося разобраться в том, как осчастливить мир продуктами своего творчества, всегда встают уничтожающие вопросы практического порядка. Например. Что побуждает меня к творчеству? Каково моё отношение к материальной оценке моего труда? Что для меня мерило успеха? Что мне важнее – признание при жизни или посмертная слава? И так далее. Причём, большинство этих вопросов не имеют к творчеству прямого отношения. Зато непосредственно касаются общефилософской и житейской позиции человека. Но ответы на них, увы, строятся по принципу случайных совпадений.

Мы часто принимаем определённую позицию по отношению к неразрешимым вопросам просто потому, что так решили. Решаем, верить в Бога или в то, что его нет; в жизнь после смерти или в биологическую завершённость интеллекта; что счастье зависит от материального либо от духовного; что нужно жениться, чтоб было, кому подать стакан и вынести судно, или что следует поступить на госслужбу, потому что возможность урвать кажется превыше мук совести. Но все эти решения – не более чем попадание пальцем в небо, поскольку не следуют из практического опыта. А опыта такого нет и не может быть. Кажущаяся целесообразность подобных решений оправдывается практическими действиями, которые из них вытекают. Так что, по сути, художник оказывается в замкнутом круге, из которого нет выхода. Он словно скользит вдоль берегов бесконечной реки, петляет вместе с её течением неподалёку от знакомых ориентиров, но выйти не берег не может, ибо всякий раз оказывается отделён от цели обманчивыми изгибами русла.

То есть, в общем-то, всякому хотелось бы создавать шедевры по велению сердца, получать за это всеобщее признание и достойное материальное вознаграждение, при этом потакать своим капризам и пестовать свои заблуждения. Но суровая реальность сплошь и рядом запруживает творческую реку коварными порогами, о которые вдребезги разбиваются пустые мечты. На смену мечтам приходят озлобление и агрессия, а вслед за ними – тоска и наркотическое забытьё. Многие ошибочно полагают, что секрет творческого успеха строится на том, чтобы у собственных ягодиц хватило прочности преодолеть пороги и размести запруды, прорыть себе личное русло в вулканических шлаках повседневности, а затем утвердиться на вершине Олимпа и диктовать оттуда миру свои условия. На практике, однако же, никаких ягодиц для этого испытания не хватает. А если кому-то и удаётся проследовать указанным маршрутом, то на подступах к Олимпу вдруг выясняется: кожа огрубела настолько, что потеряла чувствительность к тонким движениям эфира. Поэтому у его подножья и топчутся угрюмые функционеры да администраторы с железными задами, растерявшие в борьбе за право быть первыми свою творческую потенцию.

Что же тогда делать тонким творческим натурам? Возможно, перед порогами и запрудами стоит оглянуться вокруг: а не затопила ли запруженная вода окружающее пространство? Быть может, проплыть через затопленный лес обводами половодья окажется куда интереснее и продуктивнее, чем рвать напрямую? Иными словами, у каждого события в жизни художника имеется определённый контекст, уловить который можно только при одном условии: если не принимать происходящее с тобой слишком буквально.

Обводы половодья

Обводы половодья

Разлито время половодьем по лесу бытия.
Мгновения здесь бесконечны, как ты и я.
Над головою – отраженье того, что мы
Не разглядели в пурге событий былой зимы.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Андрей Шушвалюк
Название изображения: «Письмо»
Источник изображения

Любому художнику хочется, чтобы его картины продавались на Кристис и Сотбис за миллионы или украшали Лувр и приёмные президентов. Каждый писатель мечтает быть обласканным вниманием букеровских и нобелевских комитетов с воспоследующими тиражами и премиями. Все музыканты жаждут собирать рыдающие от восторга стадионы, не пренебрегая соответствующими сборами от билетов. Не говоря уже о режиссёрах, танцорах, актёрах, дизайнерах, архитекторах, стилистах, композиторах и политиках. Но торговать своей душой ради этого готовы разве только последние в данном списке (ведь политика – весьма творческое занятие). Причиной тому – всеобщая твёрдая уверенность в том, что общественное признание суть эквивалент художественной ценности содеянного. Но думать так – значить копать канавы своей филейною частью. Оставьте это политикам. Остановитесь и оглянитесь вокруг: если перед вами запруда, значит вы – посреди половодья.

– Что это?
– Не знаю, Иосиф Виссарионович.
(из диалога над унитазом)
Сергей Соловьёв. Чёрная роза –
эмблема печали, красная роза –
эмблема любви

Полёты над столицей России запрещены. Над ней нельзя пролететь ни на самолёте, ни на воздушном шаре, ни на собственных крыльях. Небо над Москвой запретно, оно, как второе метро, – только для посвящённых. И чтобы оказаться там, надо быть либо властителем телеэкрана, либо участником военного парада, либо, на худой конец, беспредельщиком-диггером от воздухоплавания Матиасом Рустом. Это табу неслучайно: его тотальный символизм отягощает российскую действительность, придавливая к земле даже саму возможность инакомыслия, возводит в ранг добродетели скудоумие и отравляет русский дух социальным аутизмом. Это его мрачная тень простирается над самоуничижительною русскою привычкой лебезить перед начальством, совать дрожащей лапою кусок в горло обворовывающего и проливать слёзы над убийцей. Это оно, табу на полёты, отчётливо роднит неизбывное национальное терпение с неистребимым свинством, грех предательства с жаждой крови, великодержавные истерики с мстительным единством толпы. Это ему теперь обязаны мы мерзостью внутреннего рабства, этой извечной готовностью вручить свою судьбу смотрящему свыше, лишь бы избежать мучительной необходимости выдавливать из себя по капле собственное ничтожество.

Но – чу! Ведь если уберечь свой мозг от инъекций кремлёвских анестезиологов, если выкопаться хоть на минуту из могил потребительского рая, если лишь на мгновение вспомнить историю или, не зная истории, хотя бы себя самих в непорочном детстве, то не случится ли страшное, недопустимое – и с нами самими, и с нашим вековым раболепием, обращённым нынче к персонажам недостойным и к стремлениям постыдным? Страшное – значит недопустимое, разрушительное, враждебное, потому что неудобное, занозой щемящее душу, вынуждающее мыслить и чувствовать, осознавать и решаться, отвергать и противодействовать, блюсти себя, наконец, в чистоте совести и в жгучей свободе от дурмана повседневности. Недопустимое – значит попирающее основы жрущего лживого балагана, в которое выродилось само понятие «государство».

Как уберечь, выкопаться и вспомнить? Для этого надобно искать озарения среди произведений искусства. Жаждать толчка от картины, от песни, от книги. Верить изо всех сил в то, во что стремится не дать поверить безжалостная механистическая материальность стяжательства, прикидывающегося идеологией, кровожадная свирепость в личине патриотизма, идолопоклонство перед псевдосимволами якобы государственности. В конце концов, по истечении времени, правом плевать в собственное отражение не поделиться ни с какой высокой идеей – делать это рано или поздно придётся в сугубо индивидуальном порядке.

Вот хищные геликоптеры – почти что совершенные машины-убийцы – мчатся над Москвою со скоростью 250 км/ч. Гордо взирает на них всякий, чьему замусоренному сознанию и помутнённому взору предназначен этот полёт. Славные парни на страже просторов отчизны, безжалостные охранители величия родины, готовые порвать любого, кто не с нами – предмет вдохновения, вышибающий восторженные идеологические слюни пополам с лаконичной коллективной слезою у мочащихся кипятком патриотов. Но не они, не эти смертоубийственные железные снаряды – предмет внимания художника. Внизу, под ними – треугольник зубчатого забора, ограждающего десяток приземистых теремов от вожделеющих взоров раболепствующей паствы и любопытствующих туристов. Как же он крошечен, как жалок с высоты птичьего полёта, этот куцый участок многострадальной земли, могильник духа, запор свободы. Кремль – маленький, и обитатели его – не титаны мысли и воли. Голуби точно так же ежедневно и бессовестно гадят им на головы, и родственники достают по телефону с просьбами обеспечить, устроить, прикрыть, и точно так же, как все, шуршат они по утрам туалетной бумагой верхом на своих золочёных унитазах. Но видеть этого не дано никому – полёты над Москвой запрещены не случайно.

Кремль – маленький!

Кремль – маленький!

Летать над дворцами не стоит, друзья,
Ведь чем поднимаешься выше –
Тем крошечней будут цари и князья,
И тем одинаковей крыши.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Сергей Семёнов
Название изображения: «Беркуты над Красной площадью»
Источник изображения

Блистательный панорамный кадр, якобы случайно снятый в момент предпарадной тренировки пропеллерных гусаров, посвящён военной браваде, а не Кремлю. Но ценность его отнюдь не в застывших лопастях и чингачгуковой триколорной спеси летающих акул. Перед нами – редчайший, и потому бесценный ракурс архитектурно-политического сердца России. И сердце это не столь велико, как хочет казаться: всего-навсего – небольшой жёлто-серый квартал, огороженный красным забором, затерянный в урбанистических джунглях гигантского города. Кремль – слишком маленький для того, чтобы смотреть на него сверху. Но где-то там, в одном из его игрушечных окошек, сидит крошечный потный человечек, страдает подагрой, вытирает пот со лба и мучается искушением нажать маленькую красною кнопочку, чтобы хоть как-то обосновать свою тайную, никому не известную жизнь.

…и превратилось всё золото
в черепки.
«Золотая антилопа»

Лукавству денег нет предела. Они заманчиво маячат на горизонте, предельно понятные и непостижимые одновременно. В силу того, что деньги – универсальный эквивалент всем измеряемым ценностям, они стремятся подменить эти ценности собой, оценить неоценимое и установить меру всем вещам, всему, из чего состоит мир. Но проблема в том, что мир принципиально неизмерим, а потому не может иметь меры. Отсюда проистекает глобальное противоречие человеческого бытия, благодаря которому деньги стали величайшей тайной, о которую разбиваются лбы, ломаются судьбы, спотыкаются жизни, и, в то же время, благодаря которой совершаются поступки, делаются открытия и перекраиваются границы. И эта тайна, разумеется, стала предметом пристального внимания искусства, изобразительного в том числе.

Кто не мечтает о них, их не имея? Кто не боится с ними расстаться, их получив? Кто не связывает с ними свои планы, не ставит от них в зависимость своё счастье? Кто принимает решения без оглядки на деньги? Кто не боготворит и не проклинает их? Кто не пытался сделать вид, что их нет, и не убеждался, что от них зависит всё? Кто готов оспорить связь с деньгами свободы, безопасности, благополучия, удовлетворения и исполнения мечты? Кто свободен от порабощения ими? Трудно отстаивать свою независимость в мире, где деньги играют первую скрипку. Где главный герой кинематографа – чемоданчик с купюрами. Где спортивный азарт измеряется оборотами клубов и гонорарами игроков. Где произведения искусства выступают в роли объектов для инвестирования. Где браки заключаются на страницах договора о предстоящем разделе имущества, а дети становятся предметом торга. Где роскошь соседствует с нищетой, а культ потребления стал международной религией. Где жажда обладания ненужными предметами сводит людей с ума, толкает к насилию, сажает за решётку, выбрасывает из окон. Власть денег сильна, и тайна их не разгадана.

Говорят, что если все деньги мира поделить поровну между всеми людьми, то через месяц имущественное неравенство вернётся к прежним масштабам. Замечено, что ударный труд не гарантирует от нищеты, а патологическое лентяйство не истощает роскоши. Гении нередко умирают в бедности, а ловкачи и прохвосты натаскивают простаков на «гениальность». Потом и кровью добытые капиталы истощают своих владельцев до отвращения к богатству, а крупные выигрыши и сказочные наследства никогда не задерживаются в распоряжении счастливчиков. Денег хотят все, но добиваются их немногие, а повелевают ими – единицы. Каждый благоволит деньгам, но никто не знает, как сделать так, чтобы их стало достаточно.

Тайна денег

Тайна денег

Кто раньше встал – того и тапки:
Простую истину бубня,
Светили бешеные бабки,
Лукаво фонарём маня.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Модернистка
Название изображения: «Вам светят БЕШЕНЫЕ БАБКИ!!! (визуализация мечты)»
Источник изображения

Они такие весёлые, эти старые добрые старушки, такие работящие и свойские. Они ничем не пахнут, любят счёт и липнут друг к другу. Их можно грести лопатой, когда их куры не клюют. Они кажутся столь обезоруживающе доступными, что невозможно удержаться от прикосновения к ним. Они бесполы и готовы отдаться и женщине, и мужчине – за труд, за время, за энергию, за идею. За услугу, за товар, за помощь, за слово. За удовольствие, за избавление, за потакание, за покрывание. За унижение, за безнаказанность, за подлость, за обман. За кражу, за убийство, за соучастие, за преступление. Ибо мерою денег – доля земли, доля праха в сути вещей. И тайна их – под ногами.

Навязчивые сновидения бывают разные, и посещают многих, особенно в детстве. Кому-то из ночи в ночь снится лифт, лестница или дверь; кого-то навещают таинственные незнакомцы, преследуют неведомые существа, настигают стихии; к кому-то приходит тоска, подкрадываются страхи, или подступает яйцещемящее чувство полёта. Какими мы ощущаем себя во сне? По-прежнему ли мы взираем на мир из раковины тела или смотрим на себя со стороны? Да и кто мы такие сами в том сне, вымороченные дневными переживаниями, вернувшиеся в былое, обеспокоенные отсутствием сомнений в реальности происходящего? Почему предметы и тени, цвета и звуки, предчувствия и подозрения обретают мистическую значимость именно во сне, заставляющую содрогаться от масштабов переживаемого, просыпаясь в слезах, в поту или с криком, а потом тосковать от бессильной невозможности передать пережитое другим, облечь в слова и тем уничтожить тонкую материю сна?

Уж не потому ли всё это происходит с нами, что всякий сон – это прогулка по музею пережитого, питаемая упущенными возможностями несостоявшегося опыта? Переходя из зала в зал, от экспоната к экспонату, мы движемся вдоль линии собственной жизни, ежесуточно вырываемые наружу сквозняком действительности. В иных залах темно, не разобрать ни одной экспозиции. Другие – ярко освещены, бьют в глаза буйством красок, ослепляют карнавальною мишурою. Где-то вдали галерей есть залы, давно устоявшиеся впечатлениями пыльного детства, где-то ещё ворочается, устраиваясь поудобнее, юность, а тут, совсем рядом, идут вовсю строительные работы и свежие следы побелки пока не сметены с волокнистых зигзагов паркета.

Когда придёт старость, и жизнь станет бедна на впечатления, то значимость музея пересиливает в душе всё остальное, и человек переселяется в его душные залы, любовно перебирая дорогие сердцу экспонаты и смахивая пыль с витрин с милыми сердцу безделушками. В этот музей нет ходу посторонним, лишь изредка какой-нибудь родственник или социальный работник заглянет из вежливости в твой фотоальбом, и скажет: «Забавны вы были в детстве». И – словно машина прошумит за окном музейного зала, всколыхнёт занавески, прочертит фарами квадраты на потолке и стенах, и снова наступит тишина. Тихо и незаметно существует музей жизни, пока дышит его хозяин, пристально вглядываясь в туман минувшего, поглаживая старческой рукою снимок со своим забавным детским лицом.

Сон в музее

Сон в музее

Вся жизнь промелькнула, как будто во сне.
Остались лишь воспоминанья:
Ребёнком в музейной стою тишине,
И сквозь объектив обратились ко мне
Старухи седой причитанья.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александер Медведев
Название изображения: «Сайберия»
Источник изображения

Увидеть ребёнка, одиноко прогуливающегося среди мрачноватых музейных витрин – всё равно, что попасть в собственное навязчивое сновидение: музеи мертвы, и ребёнку там, как и на похоронах, делать нечего. Тревожно оглянувшись на зов фотографа, в такой обстановке дитя рискует лицезреть самоё себя, вглядывающееся спустя десятилетия фантомом вневременья в собственную душу. И оттого эта работа вышла столь удушающей. Она как сон в музее, из которого нет выхода, ибо до поры негоже погружать ребёнка и в без того неизбежную затхлость мертвечины, которой он ещё надышится в своём личном музее, если доживёт.

До чего же ясным представляется мир,
увиденный из темницы!
Умберто Эко. Маятник Фуко

У страсти к минимализму уши растут из детства. Будучи ребёнком, человек не в силах овладеть окружающим миром. Но познавать его как-то надо! Поэтому дети берут в руки куклу, машинку, солдатиков, забираются в песочницу и лепят там «пирожки», строят макеты крепостей и дорог, рисуют увиденное и играют, воображая себя взрослыми, а гору диванных подушек воспринимая «домиком». Проходит время, и юные создания постепенно овладевают рычагами воздействия на обстановку. Кто-то учится манипулировать сначала родителями, а потом и другими людьми, кто-то самоутверждается в агрессии, кому-то открываются таинства кнута и пряника, но почти все выносят из детства моделирование – как образ мышления, как способ постижения взаимосвязей между событиями и явлениями.

Эта привычка к моделированию проявляется в бесконечно разнообразных формах. Обывательское навешивание ярлыков – всего лишь следующая из неё форма схематизации. Поиск математических закономерностей, да и вообще, любые научные изыскания – то же выстраивание макетов, свойственное утилитарному мышлению. И даже художественные сюжеты, классификация культурных явлений, психологическое тестирование, институт жизненных ценностей, религиозные чувства, патриотизм, отношение к деньгам – всё это, в какой-то степени, плоды моделирования, схематизации, упрощения. Не говоря уже о том, что многим удаётся сохранить эту привычку, вынесенную из детства, в буквальных формах. Это и коллекционирование, и конструирование моделей техники, а также изобретательство, педагогика и программирование, писательство, журналистика и веб-мастеринг, профессиональные занятия картографией, архитектурой и дизайном и, наконец, пристрастие к фотографированию, рисованию и скульптуре. В основе всех этих занятий лежит стремление к построению моделей – уменьшенных копий реального мира.

Но в чём отличие модели от реальности? Ведь грань между ними не то что тонка, а в общем-то, едва различима. Мир моделирования на каждом шагу натыкается на совершенно реальные последствия своей активности. Когда военные стратеги размашистым жестом наносят стрелки на карту – они играют, не отдавая себе отчёта в реальных масштабах моделирования. Недаром военная наука оперирует понятием «театр военных действий» – если б не было этой дистанции от реальности, то любой военнослужащий немедленно покончил бы с собой, не вынеся гнёта своих деяний. То же самое происходит и в других сферах моделирования, только не столь буквально и трагично.

И вот, когда перед взором наблюдателя разворачивается масштабные картины бытия, он в состоянии осознать их только потому, что воспринимает их, обобщая; потому что видит в любом явлении лишь его модель, не вникая в бесчисленные детали. Это даёт возможность любоваться звёздным небом, водить машину, рассуждать о добре и зле, принимать решения. Благодаря моделированию мы смотрим в глаза реальности, потихоньку твердя себе, что всё это не на самом деле, а понарошку, и ничего уж такого страшного ни в чём, что делается вокруг, нет. Но всё это до поры: ведь те, кто с детства освоил тонкости манипулирования, знают, что можно заставить другого сделать что угодно, если только избрать нужную модель в определённой ситуации. Тут хорошо бы вовремя вспомнить, что жизнь не игра, да только вот привычка к моделированию застит глаза, и потому удары судьбы кажутся незаслуженно тяжёлыми.

Это не макето

Это не макето

Случилось то, свершилось это –
Весь мир давно с ума сошёл!
Забудь, сочти тот мир макетом:
Быть манекеном – хорошо…

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Александр Ипполитов
Название изображения: «Города "Барби сайз"»
Источник изображения

На этой фотографии – не макет. Это реальный городской пейзаж, посредством особой художественной обработки обращённый в макет. Понять, как это сделано, важно для того, чтобы научиться не ходить на поводу у детской привычки к моделированию. А ведь технология «игрушечности» не так загадочна, как это может показаться на первый взгляд: просто фокусное расстояние здесь кардинально сужено посредством размытия всего, что находится вне искусственного фокуса. Таким образом, на снимок накладывается тот самый фильтр, с помощью которого мы дистанцируемся от реальности: вглядываясь в детали микроскопического макета, мы совершенно упускаем из виду всё, находящееся за пределами точки нашего внимания. В отличие от масштабного пейзажа, где фокус размыт, что позволяет нам заметить гораздо большее. Поэтому, включаясь в калейдоскоп условностей этого мира, хорошо бы время от времени повторять себе: это не макето.

…А жизнь-то налаживается!
(из анекдота)

Надежда и отчаяние идут по жизни рука об руку: сменяют друг друга, как сторожа, а ведь они антиподы. Надежда питает волю, даёт силы и вдохновляет к преодолению отчаяния. Отчаяние окрашено в погребальные тона, осуждается окружающими и убивает надежду. Следуя друг за другом, словно день за ночью, как солнце за луной, будто свет и тьма, они наделяют сердцебиение ритмом свежести, чем и дают жизнь друг другу. Не будь отчаяния, не знать бы нам надежды, как и наоборот. Казалось бы: вот равновесие, и пусть воспрянут отчаявшиеся и впадут в уныние вознадеявшиеся. Не тут-то было. Оба эти чувства не имеют степени: никто не в состоянии «немного надеяться» или «слегка отчаяться», ибо сквозь эти обременения в душу проистекает абсолют. А это значит, что если уж надеяться, то без оглядки, но если и отчаиваться – то всем существом. В минуты истинного отчаяния и настоящей надежды сомнения недоступны. Однако каждое из этих состояний содержит в себе зерно неизбежного угасания. Оно проявляется в том, что в любом отчаянии есть своя прелесть, а в каждой надежде – своё уродство. Уловить эти оттенки – задача каждого художника. Выразить их – в состоянии изобразительное искусство.

Жизнь человеческая трагична, ибо изначально конечна и освящена противоборством неизбежному. Поэтому прямолинейные противопоставления в ней имеют такую силу, несмотря на то, что максимализм чёрно-белого восприятия проходит с возрастом. Добро противопоставляется злу, жизнь – смерти, хорошая погода – плохой, успех – неудаче, богатство – бедности, этичное – бессовестному, здоровье – болезни. Ничто из перечисленного никому не свойственно в абсолютной степени, ибо это всего лишь отвлечённые категории, которыми приходится оперировать в бесконечных понятийных ориентирах. И только отчаяние и надежда – вечные и чистые спутники бытия – проистекают из самой трагичности жизни. Они – как ветер в парусах заблудившейся бригантины: он либо есть, либо его нет, и это означает всего лишь возможность одоления страдания либо её отсутствие. Но в том-то и беда, что само страдание остаётся всегда, независимо от того, дует ли ветер.

Так что когда бригантина садится на мель, и смысл в ветре теряется, не следует забывать, что накатившая безысходность по сути ничего не меняет: это всего лишь отчаяние сменило надежду в безвыходной ситуации. А трагедия бытия осталась, как и была – с ней не произошло ничего, поскольку с ней никогда ничего не происходит, покуда её есть, кому ощущать. А тот, кто погружён в жизнь, не может быть глух к её проявлениям, и в этом, возможно, отыщет своё спасение. Ведь волны продолжают бить о борт корабля, и чайки кричат, насмехаясь, и ветер всё так же щекочет ноздри просолённой гнильцой, и переломанные кости матросов так добросовестно ноют, и всё так же истошно сверчат перепуганные корабельные крысы. Над всем этим величаво владычествует солнце, которому-то уж точно всё равно, был ли смысл в ветре.

Сквозь отчаяние

Сквозь отчаяние

Когда врачи загадочно молчат
И с родственником шепчутся за дверью,
Оставь надежду, будь отчаянью рад:
Мы все умрём, хоть прежде ты не верил.

Автор текста: Игорь Якушко
Автор изображения: Ролан Лушин
Название изображения: «Корабль призрак 3»
Источник изображения

Главное отличие отчаяния от надежды в том, что первое имеет дело с определённостью, второе же – с вероятием. Но говорят, что тем, кто хочет рассмешить Бога, следует рассказать ему о своих планах. То есть, определённости действительно не существует, и думать обратное, значит – доверяться куцым познаниям научности, не умеющим объяснить ни добра и зла, ни смысла жизни. Мы живём самой непредсказуемостью, и потому, оказавшись на безвыходной мели, куда вернее будет восхититься мрачным величием катастрофы, нежели предаться заламыванию рук, посыпанию головы пеплом или битью лбом о стену. Глядишь, в творческом плоде этого восхищения и реализуется смысл путешествия, оборвавшегося так внезапно и трагически.